Он пожимает плечами и принимается вновь складывать брошюры, ровно загибая страницу справа и слева, затем откладывает в сторону.
– А правда в том, – продолжает он после паузы, – что я едва ее знаю. Она очень скрытная, доспехи, которые она носит, непробиваемы.
Резко выдыхаю и сильнее опираюсь на стойку.
– Расскажи.
Калеб несколько секунд молчит, единственный звук в помещении – шуршание мелованной бумаги и доносящаяся откуда-то джазовая мелодия.
Затем он кладет руку на шею, трет пальцами затылок. Поднимает голову и встречается со мной взглядом.
– Я потратил немало сил и времени, чтобы эти прекрасные голубые глаза увидели, какие чувства я к ней испытываю. Глупо, но… я ждал, что однажды она проснется и поймет, что я могу ей помочь. Уберечь от того, от чего она бежит.
В сердце вспыхивает огонь, заполняет грудную клетку и поднимается к горлу.
Кольца кажутся свинцовыми, с трудом удается сжать пальцы, чтобы не вцепиться ему в шею.
– Но нет, этому не суждено сбыться. Она не видит во мне человека, способного ей помочь. – Он откашливается несколько раз и продолжает: – Она не смотрит на меня так, как на тебя.
Слова вызывают во мне чувства недоверия и страдания, радость и восторг, которые должны быть, отсутствуют. Они обвивают меня, как ядовитые лианы, каждая стремится проникнуть в сердце.
Правда в том, что не я решение проблем Райли.
Я их причина.
Оттолкнувшись от стола, бросаю последний взгляд на холст, скрытый плотной тканью. Внутри зарождается подозрение, протягиваю руку и срываю ее прежде, чем Калеб успевает меня остановить.
Челюсти сжимаются так сильно, что слышу хруст. Передо мной портрет в светлых тонах, белая кожа, мягкие черты, глаза цвета океана, светлые волосы с розовым отливом.
Шрамов нет. Нет никаких изъянов, которые могли бы испортить ее.
Тем не менее автору удалось уловить главное в ней. Упрощенно, но все же достаточно, чтобы произвести на меня пьянящее впечатление.
Сжимаю губы и поворачиваюсь к Калебу.
– Значит, не художник?
Ноздри раздуваются, но он не отвечает. Интересно, когда он в последний раз смотрел на картину? Вчера вечером? Или несколько месяцев назад?
В глазах замечаю застарелую боль, должно быть, не такую давнюю.
Вытаскиваю из кармана бумажник, оттуда чековую книжку.
– Я покупаю эту картину.
Глава 34 Райли
Глава 34
Райли
Ворочаюсь под горой лежащих на мне одеял, прижимая телефон к уху.
– Что значит, сотрудники службы обеспечения безопасности еще не появлялись?
Кэл говорит строго и слишком громко для тихой атмосферы спальни.
Поджимаю пальцы ног, шевелю ступнями.
– Никто не приходил, чтобы установить больше камер. Что в этом непонятного?
Где-то вдалеке он вздыхает, еще дальше слышится детский голос. Невозможно представить этого мужчину рядом с ребенком.
Однако он не совсем бездушный, и помощь мне – хороший тому показатель.
Возможно, принадлежность к тьме – лишь маска, которой он оберегает себя настоящего.
– Почему ты не позвонила мне еще несколько недель назад? От них я больше ничего не получал, поэтому и решил, что все уладилось.
– Я, честно сказать, даже забыла, что они должны прийти. У меня были дела.
– Меня очень беспокоит, что ты не воспринимаешь это всерьез.
– Очень даже воспринимаю! Если помнишь, ты не воспринимал это всерьез, когда я впервые заговорила о камерах.
– И все же ты забыла, что их надо установить. Если бы дело было такое важное, ты бы от меня не отстала, я знаю, о чем говорю, прецеденты были.
Он становится агрессивным.
– Хорошо, что ты об этом думаешь? Считаешь, я драматизирую?
Кэл отвечает медленно, тщательно подбирая слова:
– Я думаю, у тебя есть склонность преувеличивать.
– Что ж, тогда тебе не понравится, что я скажу.
Он молчит и ждет.
Убираю волосы с лица и смотрю на клубы пара в воздухе.
– У меня не работает отопление.
– Термостат?
– Да. На днях похолодало, я включила его, но он по непонятной причине не поддерживает нужную температуру. Она только падает.
Кэл тихо ругается:
– Черт. Что ж, теперь хотя бы ясно, что тебя не убьют, скорее всего, ты умрешь от холода.
Я начинаю дрожать сильнее, на этот раз вовсе не от низкой температуры в доме.
Шрам на боку начинает пульсировать, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы не позволить ожить воспоминаниям.
– Ладно, черт, я этим займусь.
От ноток в его голосе я съеживаюсь сильнее, к горлу подкатывает горечь стыда. Хочу извиниться, но не могу издать ни звука.
– Твоему брату это не понравится.
Я фыркаю, но эта мысль толкает меня по спирали к последующим выводам:
– Бойду наплевать, что со мной происходит.
– Будь это так, объясни, почему я обязан докладывать ему о каждом разговоре и каждом визите? – Он откашливается и приглушенно что-то говорит, но не мне.
– Многие люди не умеют устанавливать контакт, особенно сложно, если раньше этого не делал. Если он не присутствует в твоей жизни в той степени, какой бы тебе хотелось, это не значит, что его нет вовсе.
Острая боль пронзает грудь, я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы хлопковая ткань впитала слезы.
– То, что я не вижу разницы, не может быть ключевым моментом?
– Может. Просто плоды некоторых процессов видны не сразу.
Сказанное противоречит тому, что я слышала от него при последней личной встрече. В голове невольно крутится вопрос: не велел ли так сказать Бойд? Брат думает, что сможет уменьшить мою боль, если вывернет ситуацию в свою пользу с помощью людей, которым я доверяю?
Не попрощавшись, вешаю трубку и пару минут смотрю в потолок. Почти уверена, что вот-вот из темноты появится Эйден, даже всерьез жду этого несколько мгновений, прижимаю одеяло к груди и оглядываю комнату.
Однако воздух будто застыл.
В нем неощутимы разряды, которые появляются вместе с ним.
Что ж, я еще подожду.
Быстро сгибаю и разгибаю пальцы ног. Наконец решаюсь встать с кровати. Затягиваю туже пояс халата и сую ноги с теплые фиолетовые тапочки. Пока иду по коридору, слышу, как стучат мои зубы, сильнее сжимаю пальцами перила лестницы.
– Ау! – выкрикиваю я, надеясь, что уж тогда он точно материализуется. – Эйден!
Разве не идиотизм – искать утешения в объятиях человека, который ясно дал понять, что ненавидит и презирает меня? Но сдержаться я не могу.
В каждом помещении меня встречает тишина. Обхожу весь первый этаж. Дом пуст, от этого дрожь только нарастает.
Заканчиваю поиски у задней двери, даже открываю ее, высовываю голову и оглядываю дворик.
Джакузи накрыто плотным чехлом, снаружи темно и безлюдно.
Вздыхаю, подаюсь назад и уже собираюсь закрыть дверь, но замираю, привлеченная светом, вспыхнувшим в окне дома напротив. Фигура человека в нем стоит неподвижно.
Сердце бьется сильнее, я отступаю на шаг, дрожащими пальцами сжимаю полы халата. Тревога скручивает мышцы, будто тесто кренделя, кровоток блокируется.
Мы оба смотрим перед собой и не шевелимся. Чувствую, как снег падает на тапки и тает там, где край касается ноги.
У меня такое ощущение, что я в лихорадке, жар распространяется по телу, стекает по ногам и даже согревает.
Я стою и пытаюсь впитать то, что несет его неуловимый взгляд, понимаю, что такое пламя мне нравится.
Что-то во мне жаждет этого пламени.
Я отчаянно жду его.
Наконец я разворачиваюсь, остатки рациональности заставляют меня вернуться в дом, чтобы надеть ботинки. Я не должна идти туда, не должна бросать себя к ногам этого страшного человека. Что заставляет меня думать, что там будет лучше, чем в ледяном помещении?
Но я выбираю его тепло, даже если предстоит обжечься.
По крайней мере, ощущая боль от ожога, я буду уверена, что жива.
* * *
Каким-то образом мне удается обойти озеро и остаться невредимой; освещая себе путь фонариком, я следую по его следам, тут проходил он, видимо, всякий раз, когда направлялся к моему дому.
Я добираюсь до входной двери, пальцы красные и воспаленные от холода, стучу и ощущаю, как руку пронзает боль.
Пытаюсь согреть ладони паром, покачиваюсь с пятки на мысок и жду, когда он откроет. Кажется, это длится бесконечно долго, я даже схожу с крыльца и смотрю в окно второго этажа и вижу, что свет погас, пока я шла сюда.
В голове носится, отскакивая рикошетом от черепа, мысль, причиняя беспокойство, вызывая ломоту над бровями. Стучу еще раз и опять слушаю тишину. На глаза наворачиваются слезы, и я быстро смахиваю их, опасаясь, что от холода они замерзнут прямо на лице.
К тому же я уже от них устала.
Всхлипываю и вытираю нос рукавом, переминаюсь с ноги на ногу, готовая уйти, и чувствую, как они деревенеют. Подхожу к ступеням – и тут дверь распахивается, я поворачиваюсь так резко, что теряю равновесие. Нога соскальзывает по краю ступеньки, я ударяюсь спиной прямо о край той, что выше.
Из легких будто выкачали воздух, несколько секунд я лежу неподвижно, глядя в ночное небо, охваченная паникой, что получила серьезную травму и больше никогда не смогу подняться.
– Черт возьми, – слышится над головой голос Эйдена, торопливые шаги сотрясают крыльцо, каждый эхом отдается в спине.