Он уже оформил передачу прав на полдюжины бизнесов на Аплане, а также акции и облигации различных компаний, но, полагаю, он никогда не прекращал попытки исправить меня, даже когда уже стало слишком поздно.

Одним из условий контракта являлось то, что я не смогу получить доступ к деньгам, пока мне не исполнится как минимум двадцать пять. А во-вторых, я должен быть чистым, то есть отойти от преступного мира, в который успел погрузиться.

Сделать это куда труднее, чем может показаться со стороны.

Если становишься частью мафии, обратного пути нет. Они не отпускают людей просто так. Честно говоря, когда я сообщил Рафу о своем намерении отойти от дел, я ожидал большего сопротивления.

Я ждал более серьезных последствий.

Следующим условием было то, что я должен состоять в законном браке.

Разумеется, я уже нажил собственное состояние, мне не слишком хотелось подчиняться воле деда по отцовой линии, чтобы получить его жалкие деньги.

Но затем я попытался наладить отношения с сестрой; с ней и двумя братьями, которых намеренно обошли в завещании. Они не получили ни наследства, ни трастового фонда.

По идее, они вообще не должны были увидеть ни цента из тех денег, поэтому я и отправлял Вайолет чеки из собственных сбережений. Я планировал перевести деньги из фонда на офшорный счет и передать ей банковские детали.

Но она постоянно отказывалась от моих чеков, и по мере того, как приближалась дата истечения срока доступа к фонду, я понимал, что нужно принимать более серьезные меры.

Я знал, что Майлз, доверенный юрист дедушки, вскоре поинтересуется доказательствами. Просто я пока отодвинул эти дела на второй план, учитывая все остальные события последних дней.

– А в футболе не говорят не совать свой нос в чужие дела? – спрашиваю я, стряхивая крошки со стола в мусорное ведро и забирая у него контракт. Я переворачиваю страницы, отмечая свою подпись и выведенное аккуратным курсивом имя дедушки внизу каждой страницы.

– В любом случае времени осталось мало. Как ты собираешься доказать Майлзу, что у тебя с Еленой все серьезно?

Постучав пальцем по странице с пунктом о браке, я выдыхаю. При обычных обстоятельствах самого факта женитьбы было бы достаточно, чтобы доказать серьезность моих намерений, но в мире фиктивных браков, которые устраивают именно с этой целью, полагаю, я не могу винить деда за желание убедиться в моей искренности.

И дело не в том, что наш брак настоящий в том смысле, в котором это важно, – в наших душах.

В наших сердцах.

Нет, просто на бумаге и в постели.

Проведя сверху вниз пальцами по виску, я вздыхаю.

– Что ж, я определенно не повезу им простыни, покрытые девственной кровью.

– Тем более ее уже и не будет.

Я прищуриваюсь, глядя на него, и Джонас ерзает на стуле, теребя воротник кожаной куртки.

– Противозачаточные, – говорю я наконец, вспомнив разговор с Еленой, после того как трахнул ее в душе.

Джонас вскидывает бровь.

– Ради бога, только не говори, что вы ими не пользуетесь.

Я корчусь, выпрямляюсь на стуле и открываю окно браузера.

– Запишу ее к доктору Мартину, и он ей что-нибудь подберет. Затем отправлю Майлзу рецепт.

– Думаешь, ему этого будет достаточно? Технически она может принимать их по разным причинам.

Заполняя форму для онлайн-записи, я оставляю поле с именем пустым и нажимаю «отправить».

– Думаю, да.

Надеюсь, что да.

После того, как мы просмотрели потенциальные кандидатуры на замену трем сотрудникам «Огненной колесницы», которых мы потеряли, и назначили встречу с командой «Айверс Интернешнл», Джонас уходит, а у меня звонит телефон. Он вибрирует так долго, что чуть не сваливается со стола.

Маятник, стоящий на деревянном шкафчике в углу комнаты, качается туда-сюда, мгновенно успокаивая меня, когда я беру телефон в руку.

Меня захлестывает волна раздражения, когда я вижу имя на экране. Я отвечаю на звонок, прежде чем успеваю отговорить себя.

– Кармен, – говорю я, ожидая услышать в трубке громкий голос своей бывшей любовницы, но вместо него меня приветствует низкий тембр.

– Андерсон. – Голос Рафа резок, каким я его никогда не слышал. – Думал, придется устроить за тобой охоту, чтобы поговорить, но, оказывается, ты, как прежде, жаждешь пообщаться с моей женой.

– Уж поверь, – говорю я, облокотившись на стол, скрестив ноги на уровне лодыжек. – Я не хочу иметь ничего общего с этой стервой.

Он тяжело выдыхает.

– В любом случае я позвонил не для того, чтобы говорить о Кармен.

Конечно, нет, потому что, когда речь заходит о Кармен, ему всегда приходится признавать поражение. Она неисправима, ее уносит в пучину моря, пока остальные просто за этим наблюдают.

– Как моя дочь?

Смех щекочет горло, но я проглатываю его, понимая, что нужно быть осторожным со словами.

– Имеешь в виду, после того, как ты устроил на нее нападение? Она чувствует себя лучше, чем тебе бы того хотелось.

Мне не терпится упомянуть узкое тепло, в котором я побывал уже дважды со вчерашнего дня, но я закусываю язык, не желая подливать масла в огонь.

– Уверяю тебя, я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, – отвечает Раф, и я буквально вижу, как он теребит массивное кольцо на большом пальце, пялясь на тот же герб, что был на карточке, которую мы нашли на автобусной станции. – Она давно не отвечает на сообщения матери, и мы начали переживать.

– Может, стоит перестать распространять ложь о ее свадьбе, и тогда она будет более склонна к разговору с вами.

– Какую именно ложь, Кэл? – Он делает паузу, ожидая ответа, но продолжает, прежде чем я успеваю открыть рот. – Разве не ты убил ее жениха, пока он готовился к церемонии? Разве не ты заставил меня свидетельствовать, как ты крадешь руку моей девочки после того, как уже украл ее невинность?

– Я никого не заставлял. Я обрисовал тебе ситуацию и предоставил право выбора. Ты выбрал ее безопасность вместо контракта с теми медийными стервятниками.

Раф шмыгает носом, и я удивленно смотрю в пространство своего кабинета. Он плачет?

– Дело в том, доктор Андерсон, что мы хотим, чтобы наша Елена вернулась домой. Мне плевать, что мы должны будем сделать, чтобы вернуть ее, но, ради бога, выпусти ее из своего плена. Она моя… bambina[16].

Его голос надламывается на последних двух словах; итальянское словечко вкинуто для драматического эффекта. Мысль щелкает в моем мозгу, я встаю на ноги, пока гнев закипает внутри.

– Что ты делаешь, Раф? – медленно произношу я, свирепо глядя на единственную фотографию в моем доме; на ней шестнадцатилетний я, зажатый между Рафом и Кармен, на одной из вечеринок по поводу их годовщины. Рука Кармен крепко обнимает меня за талию, прижимая к ней, и я стою так годами, как идиот.

Раф смотрит на меня с фотографии, ни о чем не догадываясь. Как мне и было нужно.

Правда, однажды он обо всем узнал.

С тех пор все уже не могло быть как прежде.

Полагаю, поэтому он теперь такой скрытный – все это какая-то подстава, и от мысли о том, что он пытается заманить меня в ловушку, кровь вскипает в жилах.

Особенно учитывая тот факт, что он не давал мне никаких заданий после нашего небольшого уговора, и я уже начал думать, что он принял мою отставку, но теперь я понимаю, что, похоже, все это время он планировал избавиться от меня в более изысканной манере.

Рядом с фотографией продолжает постукивать маятник, и мускул под глазом дергается ему в такт.

Через мгновение Раф откашливается, и, когда он нарушает молчание, в его голосе нет ни намека на грусть.

– Мне нужны деньги. Ты испортил сделку с Болленте, и мне пришлось продать значительную часть бизнеса Риччи, чтобы выбраться из этого дерьма.

– Не я сказал тебе продать дочь, – говорю я. – Или уговорил ее прийти в мою постель.

– Так же, как ты не уговаривал Кармен, верно? – бросает он, распаляясь с каждой секундой.

«Я никогда не приходил к Кармен, – хочу сказать я. – Она сама ко мне всегда приходила».

Но я молчу. Сделав глубокий вдох, я стараюсь усмирить гнев, нарастающий, как вода в дамбе, грозя утопить меня в своей ярости. Я фокусируюсь на мягком покачивании маятника, абстрагируясь от всех звуков, кроме его тиканья.

Тик.

Тик.

Тик.

Раздражение нарастает под кожей, я обхожу стол, пока Раф продолжает зудеть, и вынимаю пистолет из ящика. Я прицеливаюсь, несмотря на то, что нервы мешают сосредоточиться, снимаю с предохранителя и жму на курок. Смотрю, как пуля летит через комнату.

Она рассекает стекло рамки с фотографией и врезается в стену позади нее; осколки разлетаются в разные стороны, импульс сбивает равновесие маятника, я наблюдаю, как он падает на пол и наконец замолкает.

– Ты меня слышишь, Андерсон? – спрашивает Раф. – У тебя два варианта: деньги или твоя чертова верность. Иначе ты покойник.

Убрав телефон от уха, я возвращаю пистолет обратно в ящик и сбрасываю звонок.

* * *

Чуть позже я нахожу Елену в саду. Она достает мешки с землей из картонных коробок и тащит по траве туда, где устроила себе импровизированное рабочее место рядом с живой изгородью.

Марселин стоит в нескольких ярдах, макает чайный пакетик в синюю керамическую чашку и наблюдает.

Убрав мокрую от пота прядь волос с лица, Елена оглядывает наш сад, уперев руки в бока. Лавандовое платье на ней идеально подчеркивает округлый зад, отчего меня захлестывает воспоминание о том, как я хватался за него, насаживая ее на свой член.