Выпрямившись, Кэл смотрит на меня сверху вниз еще несколько долгих секунд, выражение его лица абсолютно непроницаемо.
– Хорошо, – мягко говорит он, встает и тянет меня за собой. – Идем внутрь.
Кэл становится пугающе молчаливым, когда мы заходим в дом, ведет меня в гостиную и усаживает на диван. Он накидывает мне на плечи плед, затем торопливо надевает обратно брюки, застегивает их и садится на кофейный столик прямо напротив меня.
Я тяжело сглатываю, понимая, что он, вероятно, ждет, пока я заговорю первой. Я открываю рот, но Кэл меня обрывает.
– Я люблю тебя, Елена.
Закрыв рот, я откидываюсь на спинку дивана, сдерживая самодовольную улыбку.
– Что ж, хорошее начало для извинений.
Кэл вздыхает, на его губах играет легкая усмешка, которая пугает меня своей… искренностью. За все то время, что я провела вместе с ним, я ни разу не слышала, чтобы он смеялся, и теперь в моей груди порхают бабочки.
Проведя рукой по волосам, Кэл смотрит на меня, темные глаза смягчаются, становятся привычными карими, которые опьяняют своей глубиной.
– Должен признать, мне кажется, никаких извинений не хватит, чтобы искупить грехи, которые я совершил против тебя. Конечно, это не значит, что я должен прекратить попытки, но все же. Я просто хочу, чтобы ты знала, что все, что я скажу, будет казаться странным.
Он теребит кольцо на моем пальце, которое подарил мне в день свадьбы, легкая улыбка играет на его губах.
– Я тебя не заслуживаю, ты это знаешь?
– Относительно, но продолжай.
– Будучи ребенком, я постоянно съеживался, оставляя больше места для матери и ее болезни. Ей нужно было внимание, поэтому большая часть времени знакомых и друзей уходила на нее. Они приходили навестить мою мать, приходили поговорить с моей матерью, а я просто отсиживался в тени, изо всех сил стараясь не расстроить ее сильнее, чем уже это сделал.
Кэл замолкает, качает головой.
– Забавная болезнь – рак, ведь она вызывает ревность в некоторых людях. Моя мать медленно умирала, а у меня хватало наглости презирать ее за то, что она меня бросала одного. Будто у нее был выбор.
Мое сердце болезненно сжимается, раскалываясь на кусочки с каждым его словом; руки хотят успокоить его, облегчить боль, но я знаю, что мне нужно узнать правду.
Нельзя любить человека и не знать о мраке в его душе.
Хочу узнать его так хорошо, чтобы его мрак стал и моим тоже.
– Так или иначе, я познакомился с твоими родителями за год до того, как матери не стало, и, когда она умерла, я отправился на поиски своего биологического отца в надежде, что он… не знаю, примет меня, я полагаю. – Он обвивает кольцо вторым пальцем, закрывая бриллиант. – Короче говоря, ему четвертый ребенок был не нужен. Так я пал жертвой системы и оказался в приюте в Бостоне. Вскоре после этого твой отец подошел ко мне на улице и предложил работу.
Кэл сглатывает и ерзает на столике.
– Не буду вдаваться во все детали начала моей карьеры, но суть в том, что мне отчаянно не хватало внимания, когда я встретил твоих родителей. Твой отец подарил мне роскошную жизнь, а для паренька, у которого буквально ничего не было, этого было достаточно, чтобы возвести его в статус героя. А твоя мама… Что ж, она дала мне любовь, которой мне недоставало от собственной матери. Полагаю, оттуда и развилось наше влечение.
Слезы обжигают глаза от того, каким учтивым тоном он вспоминает о моей матери, словно в их отношениях не было ничего странного.
– Она воспользовалась тобой, Кэл. Они оба тобой воспользовались. Украли с улицы впечатлительного ребенка и превратили его в свою марионетку.
– Все было не так…
– Кэл, – говорю я и касаюсь ладонью его щеки. Слезинка скатывается по моему лицу, когда я смотрю ему в глаза. – Ты не знал другой жизни. Они должны были воспитать тебя, но сделали это неправильно.
Его глаза горят от невысказанных эмоций, и он, кажется, смотрит куда-то вдаль, переваривая мои слова. Возможно, мне не следовало сразу переходить к обвинениям, но я почувствовала, как нарастает его сожаление, как груз вины за то, что он якобы разрушил мою душу, давит ему на плечи, и не могла этого вынести.
– Не хочу, чтобы ты извинялся передо мной за то, как преодолевал жизненные трудности, – тихо говорю я, – потому что я не вижу в тебе ничего такого. Немного грубоватый, далекий от совершенства, но…
– Удачливый, – выдыхает он, качая головой, словно прогоняя прочь череду эмоций. – Мне чертовски повезло, если ты хотя бы подумываешь вернуться ко мне.
Кэл тянет меня на край дивана и страстно целует; наши языки теряются в знакомом танце, мурашки от тепла и яркого света пронизывают все мое существо, страсть и любовь кипят в душе.
Отстранившись друг от друга, мы сбивчиво дышим, Кэл проводит большим пальцем по моим губам.
– Как бы там ни было, прости, что не рассказал тебе. Ты заслуживала знать правду.
Я сглатываю комок в горле, киваю, хотя воспоминание – как пощечина по лицу. Проведя рукой по его торсу, я хмурюсь; еще одна вещь меня тревожит.
– Она это сделала?
Его глаза следят за моими пальцами, скользящими по огромному шраму, и Кэл слегка кивает.
– Не своими руками, но да.
Сердце сжимается от всей той боли, что родители ему причинили. Несмотря на то, что он им не родной сын, постарались они как над собственным ребенком.
– Противно знать, что она тебя касалась, – тихо признаю я, понимая, что не смогу избавиться от этой мысли, пока не поделюсь ей вслух. – Противно осознавать, что она когда-то видела тебя голым.
– Она не видела, – перебивает Кэл, прижимая мою руку к себе. – Никто, кроме тебя, не видел, крошка. Что я могу сделать, чтобы ты поверила?
Я качаю головой, уверяя, что ему не нужно ничего доказывать, говоря, что некоторые раны может залечить только время. Но Кэл отмахивается; отклонившись назад, он сует руку в карман и выуживает перочинный нож.
– Пометь меня, – говорит он, протягивая лезвие.
Моя рука отдергивается от него и падает мне на колено.
– Господи, нет! Я не хочу причинять тебе боль.
– Еще как хочешь. – Он берет мою руку, сует в нее нож и заставляет пальцы обвить рукоять. – Причини мне боль, чтобы я понял, каково тебе было.
Я мешкаю, нож тяжело лежит в руке, металл обжигает кожу холодом. Страх сжимает горло, заставляя меня напрячься, пока я пытаюсь решить, хорошая это идея или нет.
И все же мне не хочется упускать такую возможность. К тому же, может, если я причиню ему немного боли, это поможет мне полностью прийти в себя.
Вытаскивая лезвие, я киваю и встаю с дивана. Кэл коварно улыбается, откидывается на кофейный столик. Я встаю, позволяя пледу упасть, и раздвигаю его бедра, пытаясь не обращать внимания на мгновенное возбуждение в области пониже задницы.
– Нужно неглубокое резкое движение, – говорит Кэл, направляя меня к своей левой грудной мышце, и прижимает лезвие к коже. – Чтобы осталось немного крови и шрам, но при этом чтобы я, ну, знаешь. Не умер.
Я сглатываю огромный ком в горле, давлю с небольшой силой, пока он мягко направляет меня; кончик ножа прорезает слой кожи, и его похвала заставляет мою киску пульсировать.
– Теперь одно движение запястьем – закончи букву, – говорит Кэл сквозь стиснутые зубы. Порез открывает некоторые давно зажившие шрамы, смазывая края последней линии моего первого инициала, но Кэл никак не реагирует, лишь стискивает зубы.
Кровь собирается в виде буквы Е, и я смотрю на нее с секунду, пораженная ярко-алым цветом; прежде чем он успевает сесть и остановить меня, я наклоняюсь к ней языком, впитывая металлический привкус, пробуждая в себе какие-то примитивные мотивы.
Не знаю, что именно происходит, когда его кровь попадает мне на язык; может, дело в том, что Кэл так часто пускал мою, что тело радо вернуть должок, а может, ответ кроется куда глубже.
Я не впервые попробовала его на вкус, но на этот раз все по-другому. Хаотичное отчаяние действий и уязвимость ситуации разжигают в моей груди пожар.
– Господи, – выдыхает Кэл; он проводит рукой по волосам, выпрямляется. Я сажусь ему на колени и бросаю нож на пол. – Черт, я так тебя люблю, Елена Риччи. Теперь ты мне веришь?
– Андерсон, – поправляю я его с улыбкой. – Я подала документы на смену фамилии. Не хочу быть Риччи, когда бизнес развалится.
Брови Кэла ползут вверх, все его тело замирает, когда он видит мое хитрое выражение лица. Прищурившись, он теребит кончики моих волос.
– Что ты сделала?
Я пожимаю плечами, принимаю невинный вид.
– Может, папе следовало научиться не рассказывать о своих секретах членам семьи, раз в наше время кто угодно может написать на новостное радио.
Кэл сжимает мои волосы пальцами и садится так, что наши губы почти соприкасаются.
– Ты сдала своего отца?
Я поджимаю губы, зная, что люди в нашем мире обычно думают об информаторах. Хотя, раз уж я все равно покидаю этот мир, мне плевать на их мнение.
И все же мне приятно, когда Кэл снова страстно меня целует, лаская меня, пока мое дыхание не сбивается и я не превращаюсь в желе.