Они сдавливают мои уши, так что я слышу, как в них пульсирует кровь; сердце колотится в груди, и я принимаюсь ласкать ее с двойной силой, припав губами к ее цветку.

– О, черт, – стонет Елена так громко, что я уверен, все ее слышат.

– Смотри на меня, – приказываю я, ее кожа вибрирует от моего голоса. Я опускаю руку и ввожу два пальца в ее влажную обитель, Елена изгибает спину. – Никогда не отводи взгляд в сторону, когда кончаешь от моего языка, крошка. Взгляд на мне, а мое имя на этих пухлых губах.

Она противится, закусывает губу, когда я снова принимаюсь за дело, добавляю третий палец и продолжаю свое безумство, пока Елена не напрягается, а ее внутренние стенки не начинают дрожать.

Я чувствую ее сердцебиение в своей груди, напряжение ее мышц в своих костях, но она отводит взгляд в сторону, и я вижу лишь оставшуюся боль.

– Подожди, – говорю я, почувствовав, что она никак не может кончить, словно оргазм нарастает, но дурные мысли в голове мешают ей его испытать. Запустив свободную руку в карман пиджака, я быстро вынимаю перочинный нож.

Тот самый перочинный нож, который уже использовал раньше, чтобы оставить на ее коже первую часть своих инициалов, словно знал, насколько важной она станет для меня.

Продолжая поглаживать ее второй рукой, я прижимаю острие ножа к коже и долю секунду выжидательно замираю.

Елена сжимает меня крепче, и легкое движение ее бедер говорит все, что мне нужно знать.

Я медленно нажимаю, во рту собирается слюна, когда под лезвием выступают бусинки крови. Слегка усилив давление, я провожу ножом снизу вверх, затем поперек, затем снова снизу вверх, закончив размашистым жестом.

Она стонет от боли, вцепляется в мои волосы так, что белеют костяшки пальцев. Я отбрасываю нож в сторону и провожу языком по ране, слизывая жидкость с медным вкусом, пока она не растеклась по всему бедру.

Я чуть не кончаю от ее стона, затем Елена тянет меня, заставляя подняться на ноги.

Мои пальцы выскальзывают из нее, она подносит их к губам, берет в рот и начисто слизывает себя с них.

– Черт подери, какая же ты грязная шлюшка, верно?

– Только для тебя, – выдыхает она, обвивая меня рукой за шею и притягивая к себе.

– Это точно, черт возьми, – говорю я. – Только для меня. И ни для кого другого. Клянусь, прикончу любого, кто хотя бы вздохнет рядом с тобой, если посчитаю нужным.

Ее кровь и возбуждение на моем языке отправляют заряд удовольствия вниз по позвоночнику.

– Нужно тебя накачать, – рычу я, лаская ее губы, стараясь впитать в себя ее целиком.

Она опускает руки и непослушными пальцами пытается помочь мне высвободить член из брюк. Он вырывается наружу, красный и напряженный до предела. Елена скользит пальцами по свежему порезу на бедре и смазывает член кровью, прежде чем расположить его перед своим входом.

– Черт, – выдавливаю я, ее кровь на моем приборе сильно напоминает мне о той ночи, когда я лишил ее девственности. Когда впервые поддался одержимости, позволил ей поглотить себя, наплевав на все возможные последствия.

Когда одна моя рука скользит вверх и грубо сжимает ее грудь, вторая направляет член в ее влажную разгоряченную киску, меня накрывает дежавю.

Клянусь богом, до этого самого момента я никогда не верил в родственные души. Никогда не думал, что достоин иметь такую. Мне всегда казалось, что если кому и не повезет застрять рядом со мной, то он будет напрочь избегать меня.

Но когда я набираю ритм, когда вокруг нас царит запах крови и жаркого секса, когда я чувствую взгляды всего зала, прикованные к нашей страсти, и когда вижу улыбку на ее лице после того, как из соседней ложи доносится: «Что там за стоны?» – клянусь, это она.

Моя родственная душа. Моя чертова королева.

Моя маленькая Персефона.

Прижимаясь к ее груди, чтобы она не болталась, я вгоняю член внутрь, позволяя своим стонам и вздохам попадать в ритм с ее, пока они собираются вокруг нас подобно дыму. Кресло скрипит, пока я трахаю ее, забывшись в божественном ощущении, когда мой голый член находится внутри нее.

– Черт… такая… узенькая, – рычу я, зачарованно глядя, как ее груди подпрыгивают с каждым толчком.

– Быстрее, – стонет она как в раз в тот момент, когда дирижер объявляет возвращение наших танцоров. Свет снова приглушают, и я принимаюсь двигаться с такой силой, что вырываются болты, которыми кресло прикручено к полу. – О, боже, да. Вот так.

Схватив Елену за горло, я заставляю ее смотреть себе в глаза, пока трахаю ее.

– Чувствуешь? Видишь, как идеально мы подходим друг другу? Это правда, Елена. Я не могу это подделать, как и ты.

Она кивает, остервенело прижимается ко мне губами в обжигающем, высасывающем душу поцелуе.

Его напряженность заставляет мой желудок сделать сальто, и я хмурюсь, ритм сбивается. Отстранившись, я сжимаю ее горло.

– Не целуй меня так, будто в последний раз.

Глядя мне в глаза, она ничего не отвечает, и чувство тревоги превращается в горькое отчаяние, которое, как я убедил себя, не должно было наступить.

– Дай мне кончить, – безжизненно говорит она. Такой мощный контраст с девушкой, которая стонала несколько секунд назад, что меня словно ударили по голове.

Пальцы на ее горле сжимаются крепче, раздражение пробуждает во мне что-то более яростное.

– Ладно, – говорю я, набирая прежний ритм, пока влажные шлепки нашей кожи друг о друга не становятся громче музыки внизу.

Даже когда оркестр достигает крещендо, как оргазм, который нарастает внутри Елены, я не слышу ничего другого. По коже бегут мурашки от осознания, что остальные тоже наверняка это слышат – или как минимум ее семья в соседней ложе.

– Но не говори, что это я разрушил тебя, когда мы оба знаем, что все как раз наоборот.

Она стонет, сжимает мои пальцы, увеличивая давление на горло.

– Как я разрушила тебя?

– Ты поглотила меня, как только подошла ко мне на той давней вечеринке. Я даже не думал о других женщинах с тех самых пор. – Я уже близко, чертовски близко, мои бедра увеличивают скорость по мере приближения разрядки. – Теперь будь хорошей сучкой и дай своему мужу кончить.

Я рычу, наблюдая, как ее взгляд расфокусируется, понимая, что она теряет сознание. То, как легко Елена дает мне контроль над собственной жизнью, над самой базовой потребностью дышать, практически заставляет меня кончить, пока я смотрю, как ее лицо краснеет, а в глазах становится темно.

Я отпускаю Елену, как только ее киска содрогается вокруг моего члена, сжимая практически до боли, наслаждаюсь судорожным вздохом, слетающим с ее губ.

Танцоры выходят на сцену одновременно с тем, как ее ногти царапают мою грудь, а имя срывается с ее губ.

– Кэллум.

– Да, – выдыхаю я, яйца подтягиваются наверх, грозя последовать примеру, пока ее соки струятся по моему члену. – Черт, сейчас кончу. Залью эту идеальную киску до краев. Нужно наградить свою жену за то, что она такая послушная шлюшка.

Елена вскрикивает, ее накрывает повторная волна, от которой она дико сокращается вокруг меня. Затем мой взор затуманивается, когда на меня накатывает собственная волна экстаза, и ее наполняют горячие потоки густого семени, которые начинают капать из нее, пока я еще внутри.

Низко рыча, пока музыка вокруг нас играет на полную катушку, я опускаюсь на нее, пытаясь прийти в себя.

– Слезь с меня, – бросает Елена, толкая меня в плечи.

Я упираюсь руками в кресло и встаю, хотя ноги все еще подкашиваются, опускаю взгляд на покрытую кровью и спермой красоту передо мной, восхищенно смотрю на новый шрам на ее бедре и отпечатки моих пальцев на горле.

Она мой магнум опус[32]. Картина маслом, которая должна висеть на моей стене до конца вечности.

– Ты такая красивая, – бормочу я, хотя не уверен, что она меня слышит.

Я пытаюсь помочь ей вытереться, но она шлепает меня по руке и расправляет платье, насколько это возможно.

– Мне нужно в уборную.

Сжав зубы, я делаю шаг назад и киваю, хотя знакомое чувство тревоги снова разгорается в животе, как предупреждение. Я сажусь, убираю член обратно в брюки и принимаюсь ждать, когда Елена исчезает за шторкой.

Проходит пять минут. Затем десять.

Вскоре тревога перерастает во что-то более глубокое, более тоскливое.

Что-то более постоянное.

И когда я выхожу из ложи до окончания балета, прокрадываюсь в каждую туалетную комнату и заглядываю под дверцу каждой кабинки, меня вовсе не удивляет, когда я нахожу лишь ее телефон, оставленный на бачке одного из унитазов.

Под ним клочок бумаги. Сердце грозит выскочить из груди, а к горлу подступает тошнота.

Я стою в кабинке дольше, чем следует, читая и перечитывая слова Джона Клэра[33], невольно отмечая ироничность того, как жизнь сделала полный круг.

Интересно, ей было так же невыносимо больно, когда ушел я?

Глава 36. Елена

Глава 36. Елена

Ариана смотрит на меня, кусая свой сэндвич с тунцом, и ничего не говорит.

На самом деле обе сестры молчат уже сорок пять минут, и это начинает серьезно действовать на нервы.

– Хорошо, что случилось? Почему вы двое молчите?

Отломив корочку со своего сэндвича с сыром, Стелла смотрит на меня.

– А что нам сказать?

– Что угодно, – стону я и опускаю голову на стол. – Ну же, девчонки, я так не хочу сейчас оставаться наедине со своими мыслями.