Тошнота бурлит в желудке, сворачиваясь, как прокисшее молоко. Она толкает меня вперед, желание слушать маму дальше полностью пропадает, потому что мне начинает казаться, что она выдумывает сопливую историю, чтобы надавить на жалость.

Подойдя к краю кровати, я заношу руку и резко рассекаю воздух; ладонь со звонким шлепком ударяет по пожелтевшей коже на ее скуле. Мать вскрикивает и поднимает руки, пытаясь закрыться от меня.

– Это за то, что ты пыталась разрушить мой брак, – говорю я, снова занося руку, чтобы ударить по той же щеке. Рука горит после удара, покалывание бежит к кончикам пальцев, а ладонь быстро отпечатывается на ее лице. – А это за то, что испортила мое детство и пыталась испортить всю жизнь.

Она пытается оттолкнуть меня, но я убираю ее руку, сжимаю пальцы в кулак, ударяю костяшками прямо ей в лицо и даже не морщусь от мгновенной боли, бегущей вверх по предплечью.

– А это, – рычу я, встряхивая руку, пока она выплевывает выбитый зуб, – за Кэла. Нельзя приносить боль тем, кого любишь. Нельзя заставлять их страдать.

Подойдя к книжной полке, я кладу несколько сувениров от бабушки в сумку, достаю документы – свидетельство о рождении, страховку и все необходимое для того, чтобы начать жизнь с чистого листа, – спрятанные в потайном отделе шкафа, и направляюсь к двери, не обращая внимания на ее слезы так же, как она годами не обращала внимания на мои, каждый раз подменяя утешение критикой при любой удобной возможности.

– Ты когда-то говорила, что Кэл – воплощение Аида, – бросаю я через плечо, остановившись на пороге. – Теперь я понимаю. Ты хотела, чтобы он был злодеем в твоей истории, поэтому и сделала его таким. Нарисовала его монстром, когда на самом деле ему было нужно лишь немного бескорыстной любви.

Выудив новый телефон, я разблокирую экран и открываю черновик электронного письма, ожидающий, пока я нажму кнопку «отправить». Проведя первые несколько дней после балета, записывая собственные чувства, я начала писать и о других вещах.

Например, обо всем, что знаю про «Риччи Инкорпорэйтед».

– Мне она тоже когда-то была нужна. – Я добавляю еще несколько обличающих фактов и нажимаю «отправить». – Но затем поняла, что монстры не умеют любить. И чем дольше гоняешься за тем, кто не может ответить взаимностью, тем в большего монстра превращаешься сама.

Развернувшись на каблуках, я выхожу за дверь, испытывая душевный покой, когда оставляю ее там, зная, что солнце вскоре зайдет для всей империи Риччи.

Глава 37. Кэл

Глава 37. Кэл

В тот день, когда я возвращаюсь на остров Аплана, Джонас ждет меня на крыльце «Асфоделя». Он сидит и попивает какую-то темную жидкость из стеклянной банки. Джонас приветственно поднимает ее при моем приближении и кивает.

– Бог подземного царства возвращается, – говорит он, опускаясь обратно в белое кресло-качалку. – Как там Бостон?

– Еще бы сто лет там не был.

Марселин открывает мне дверь. После возвращения на остров я затметил, что ей некомфортно исполнять роль моей подельницы в преступлениях. Я протискиваюсь мимо нее, пытаясь не задерживаться подолгу на одном месте, чтобы не позволить себе грустить из-за того, как пусто стало в доме.

Зайдя в кухню, я замираю на пороге, заметив расческу Елены на столе. На раковине ее розовый лак для ногтей и экземпляр шекспировского «Макбета», которого я заставлял ее читать мне вслух как-то днем, пока сам зарывался у нее между ног.

Ее смех, ее отношение, ее интеллект – она легко поддерживала наши разговоры, и мне не нужно было повторяться или что-то ей разъяснять.

Ее любовь.

– Господи, – бормочу я, резко разворачиваюсь и бреду в сторону своего кабинета, толкаю дверь с такой силой, что рукоятка двери ударяется в настенную штукатурку.

– Не могу не отметить отсутствия одной особы, – говорит Джонас, оглядываясь через плечо, словно ожидая, что Елена вдруг материализуется в воздухе рядом с ним. – Я буду прав, если предположу, что ты образумился и трезво посмотрел на ваш брак?

Наполнив два бокала скотча, я ставлю их на стол, сажусь и толкаю Джонасу кресло напротив. Он садится в кожаное кресло передо мной и принимает бокал, отставив свою банку в сторону.

– Ты будешь… почти прав, – говорю я и делаю глоток, позволяя обжигающей горло жидкости на время притупить боль в груди. Проведя ладонью по лицу, я медленно выдыхаю, обводя пальцем край бокала. – Я распустил траст-фонд.

Джонас моргает один раз. Два. Три. Он шумно опустошает бокал и подается вперед, отчего его кожаная куртка поскрипывает.

– Ты – что?

– Вайолет не отвечает на мои звонки, и она твердо сказала, что ей не нужны ни мои деньги, ни мое присутствие в ее жизни. Какой смысл держать этот фонд без дела, если единственный человек, которому я хочу его передать, отказывается?

– Он аккумулирует проценты…

Я киваю, уже зная все варианты того, что Джонас мог сказать. В самолете по пути домой юрист моего дедушки перебрал все потенциальные варианты вывода денег из фонда, и, хотя я мог отдать их на благотворительность или оставить себе на черный день, я решил выкупить себя у «Риччи Инкорпорэйтед».

– Погоди, – говорит Джонас, поднимая палец в воздух. – Ты выкупил себя из семейной компании жены?

– Я все равно хотел отойти от дел. Я слишком стар для такой жизни.

Джонас закатывает глаза.

– Черт возьми, приятель, тебе тридцать два. Уверен, что это не одно из тех чокнутых импульсивных решений, которые ты принимал, когда оказывался в тупике?

Ему не нужно говорить этого прямо, но намек понятен: как мой брак.

По крайней мере, как его видел Джонас.

Для него все произошло внезапно, возникло из ниоткуда, потому что меня начали шантажировать и мне нужен был план.

Это было сумасшедшее, опасное решение, последствий которого я представить не мог.

Но на самом деле оно, как и текущее мое решение, вовсе не было импульсивным.

«Каждое решение, которое я сделал в жизни, было тщательно обдумано. Я не рискую, если не уверен в исходе». Слова, сказанные мной Елене несколько недель назад, вдруг всплывают в голове, как доказательство, что уже тогда я пытался быть с ней честным.

Я не мог раскрыть ей всех подробностей, но я старался.

– Ничего импульсивного в этом нет, – говорю я, делая еще один щедрый глоток скотча. – Я хотел выйти из мира мафии и предпринимаю шаги, которые помогут мне сделать это.

– Ты сам сказал, что от них нельзя взять и уйти. – Поставив бокал на стол, Джонас скрещивает руки на груди и вскидывает бровь. – Что вдруг делает тебя таким особенным?

– На бумаге я не буду существовать для этих ребят. Когда федералы придут в «Риччи Инкорпорэйтед», по крайней мере я не буду иметь к фирме никакого отношения, мое имя вычеркнут из всех документов. – Сделав паузу, я пожимаю плечами. – Моя репутация и власть никуда не денутся. Скандальная известность – это навсегда, мой друг. Я просто отойду от более публичного аспекта дел.

Тяжело вздохнув, Джонас качает головой.

– Бостон, должно быть, плохо на тебя повлиял. Никогда не думал, что стану свидетелем чего-то подобного.

Я не отвечаю, откидываюсь на спинку кресла и пожимаю плечами; вдруг что-то поблескивает в свете под столом, я наклоняюсь и подбираю с пола бриллиантовую сережку-гвоздик, которая, должно быть, упала во время одной из наших многочисленных кабинетных утех.

От этой находки в горле застревает комок, обжигающий всю грудь, и я стискиваю зубы, затем бросаю украшение в мусорную корзину поблизости. Джонас поджимает губы и ерзает в кресле.

– Ладно, так а где, говоришь, твоя жена?

Потянувшись к компьютеру, я качаю головой, открываю сайт правительства штата Массачусетс и перепроверяю, что все формы заполнены правильно, прежде чем отправить их на проверку юристу.

– Учитывая, что она, скорее всего, больше мне не жена, полагаю, это неважно.

Следующие несколько недель я держусь подальше от города и остальных комнат в доме. Спать ложусь в кабинете в попытке избежать любых напоминаний о Елене.

Правда, это то же самое, что жить без солнца.

В единственный раз, когда я все-таки еду в «Огненную колесницу», Блю подходит ко мне за баром и практически вышвыривает меня, говоря, что я порчу вайб заведения, а так как сейчас туристический сезон, он рассчитывает на чаевые и не может позволить мне спугнуть посетителей.

В обычное время я бы, наверное, уволил его и велел бы проваливать с острова, но вместо этого я ухожу и направляюсь обратно в «Асфодель», где буду пить весь остаток вечера.

Приехав обратно, я иду в дом через черный ход – не в настроении сейчас видеться с Марселин или чувствовать на себе груз ее осуждения за то, что слишком давно не брился.

– Ты становишься похожим на своего неотесанного дружка, – говорит она, пренебрежительно вспоминая о Джонасе. – Господи, надеюсь, эта девочка к тебе вернется.

Я тоже, Марселин, но ни одного звонка за две недели? Шансов у меня маловато.

Я простоял, должно быть, несколько часов под дверью пентхауса ее бабушки в ночь после балета с кулаком, занесенным над дверью, готовый постучать и забрать ее с собой на остров.

В Ад, где я всегда хотел удержать ее.