На койке рядом сидел в одном белье малыш лет трёх-четырёх и горько плакал.

Я подошёл сзади к бугаю и ударил его со всей своей подростковой дури рёбрами ладоней по ушам.

Бугай завис, но не потерял сознание. Герман быстро сориентировался, столкнул его с себя, перевернул лицом вниз, сел сверху и закричал мне:

— Дай что-нибудь, руки ему связать.

Я огляделся вокруг, но не нашёл ничего, кроме застиранного рушника. Я кинул его Герману, тот связал сзади руки бугаю, отполз от него и обессиленно сел на пол на небольшом расстоянии. Бабушка бросилась к ребёнку. Завернула его в одеяло, села с ним на кровать и стала укачивать, что-то нашёптывая.

— Да, не зря тебя Валентина одного не хотела пускать, — проговорил я.

Герман зыркнул на меня возмущенным взглядом, но говорить ничего не стал. Не до этого ему было, видимо. Да и что по существу он мог возразить.

Зашевелился отчим. Герман поднялся, тяжёло дыша, и подошёл к нему.

— Что, козёл, на девочек молоденьких потянуло? — сказал он и врезал ему ногой в бедро. Бугай уже пришёл в себя. Снёс удар молча, только сплюнул на пол, презрительно глядя Герману в глаза.

И что дальше? Какие у нас есть на эту сволочь методы воздействия?

Размышляя, я рассматривал на стенах старые фотографии. Многие были похожи на Германа и Эмму. Вдруг до меня дошло.

— Послушай, — обратился я к Герману, — а дом-то этот Либкиндов?

— Да, стариков моих дом, — ответил Герман.

— А где они? — спросил я.

— Умерли уже.

— И чей сейчас дом?

— Мой. И Эммы.

— А мать её?

— Мать с младшими детьми у своей матери прописана.

— То есть, — продолжал докапываться я, — эта сволочь, — показал я на отчима, — в чужом доме на хозяйскую дочку нацелился? Несовершеннолетнюю, на минуточку.