Смешно, я даже ржу немножко. Надо попробовать ему как-нибудь конфетки подарить.

— Шефу твоему сладкое вредно, — говорю я. — Чего он там, злой или добрый сегодня?

— Он всегда одинаковый, — отвечает она убирая конфеты в ящик стола. — Иди, не стой.

Иду, чего уж делать.

— А, Егорка, в жопе помидорка, — приветствует меня Печёнкин. — Проходи присаживайся… пока. А сесть завсегда успеешь, да же?

— Поэтическое настроение? — улыбаюсь я. — Поэт в России больше, чем поэт, как известно. Ну, чем порадуете?

— Порадовать мне тебя, сынуля, и нечем, — ухмыляется генерал. — Наоборот, опасаюсь, как бы ты не расстроился. А то расстроишься и как тебя утешать тогда? Дубиной по хребту?

— Ну, а чего звали, если радовать не планировали? Заскучали?

— Заскучаешь с вами, как же, — качает он головой и во взгляде появляются злые огоньки. Короче, комитетчики твои меня никак в покое оставить не могут. Людей моих сношают во все дыры, сечёшь? Дело пахнет…

— Мужеложеством?

— Остряк. Межведомственными разбирательствами, от которых мирным людям, типа тебя будет хреново, вот чем пахнет. Считай, это моё последнее китайское предупреждение. Хотя, какое там предупреждение? Считай лучше, что ты одной ногой своей уже в СИЗО, а то и двумя.

— Значит, не оставляют в покое комитетчики? Так ты чего удивляешься, Глеб Антоныч? Ты же сам под них роешь. Думаешь, такой умный, что никто ничего не знает, один ты при козырях?

— Ты мне «потыкай» ещё, щенок! — мгновенно заводится он. — Я тебе быстро задний проход прочищу! Охренел ты, я смотрю, от безнаказанности и вседозволенности! Но это мы быстро прекратим.

— Удивляюсь я такой близорукости. Или прав был Морис Дрюон, когда говорил, что генеральская фуражка деформирует голову? Ему дружбу предлагают и взаимовыручку, а он сидит и всех облаивает, точно шавка какая. И нахера мне тебя в Москву тащить, если ты кормящую руку кусаешь? Куда мне такие союзнички? Ни в пи*ду, ни в красную армию. Я тебя лучше в мухосранск какой-нибудь сошлю, будешь там единственным генералом, окружённым вечным почётом, обожанием и непроходимыми снегами.

Печёнкин, хватая воздух ртом, зеленеет, багровеет и чернеет одновременно.

— Да я, да ты, да она!

О, люди, придумайте уже себе что-нибудь более содержательное, чем эти пустые угрозы.

— А я не с пустыми руками, товарищ генерал от инфантерии, — усмехаюсь я. Генерал, тобе пакет, как говориться.

Я протягиваю Печёнкину большой бумажный конверт.

— Что это? Взятка?