Покричав, пошумев и побалагурив, сделав ещё тысячу снимков с трофеем, мы идём на пасеку за Петей и «буханкой» Вячеслава. Оказывается, мы совсем недалеко ушли. Я, конечно, догадывался, что мы петляем где-то неподалёку, но, чтобы найти обратную дорогу самостоятельно, мне пришлось бы очень постараться.

Прямо на лужайку машина не заедет, но дорога, вернее полоса, более-менее пригодная для проезда, пролегает в тридцати метрах.

В общем, мы уходим, а Платоныч, это он, кстати, изначально подстрелил секача, остаётся с генералом и начинает освежовывать тушу. Работает он споро, любо-дорого смотреть. Похоже, опыт имеется.

Времени на все дела уходит довольно много, и мы решаем остаться здесь ещё на одну ночь. После праведных трудов снова идём в баню. Сегодня деликатность наших гостей уже не является препятствием для удовлетворения любопытства, и они всё-таки задают свои вопросы, касательно рисунков на груди дяди Юры.

Изображение мечей в духе войны роз не имеет прямых отсылок к уголовной традиции, тем более что выполнено весьма виртуозно, но он рассказывает всё как есть, не скрывая, чем заслуживает очередную порцию уважения.

Баня небольшая, и натоплено в ней знатно. Большак заводит нас в парилку по одному и отхаживает веником до полного восторга и изнеможения. Он плещет на камни берёзовой водой, печка ухает, выбрасывая к потолку горячее облако. Дядя Юра пригибается, ожидая, когда пар чуть осядет, а потом берёт веник, как следует встряхивает и поводит им, слегка помахивая. В горячем влажном воздухе эти движения обжигают и вызывают приятную волну озноба.

Но это только увертюра, а спектакль начинается потом. Большак хлопает, трёт и дубасит так, что кажется дух выбьет, а потом, не в силах больше терпеть жар, сам выскакивает и окатывает себя из лохани ледяной водой, привезённой с речки, текущей в паре сотен метров от дома.

Народ орёт от восторга и клянётся в намерении всю жизнь провести в этом благословенном месте. А потом мы собираемся у стола и вкушаем добытого кабана, пожаренного на углях Петром и Вячеславом. Медовуха течёт рекой угрожая обездвижить в скором будущем всю компанию. Кроме меня, естественно. И я пользуюсь возможностью двигаться, чтобы наснимать ещё фоток на плёнку с высокой чувствительностью.

Мы сидим снаружи, перед домом, и превращаемся во что-то гораздо большее, чем просто кучка знакомых людей.

— Ну, за боевое братство! — провозглашает тост Скударнов, и получается у него это вполне в духе Булдакова.

А потом все пьют за дружбу, за мою первую охоту, за удачный выстрел Леонидыча, за здоровье Леонида Ильича и за мир во всём мире. Я тоже поднимаю чарку, чуть пригубляя, и в сотый раз живописую последние минуты жизни нашего кабана, чуть преувеличивая, как заправский и опытный охотник и по-доброму подшучивая над Жорой.