В этот момент вошел Буденный. Левая рука у него была забинтована выше локтя и лежала на перевязи. Доктор только кивнула и молча вышла в коридор.

— Очухался? — спросил Семен Михайлович, садясь на стоящий рядом табурет. — Ну и то дело. Ох и испугался я, Михайло. В Гражданскую под пули ходил и не боялся, а тут аж поджилки тряслись. — Он огладил свои знаменитые усы. — А ты молодцом. Я тебе теперь по гроб должник. За него… — Он кивнул куда-то в сторону, но я прекрасно понял, о ком идет речь.

— Как он? — спросил я.

— Бурденко говорит, что самое страшное позади. Сейчас с ним Николай Нилыч постоянно находится. Один раз пришел в сознание на несколько минут. Ему сказали, что сделали операцию и что ты дал свою кровь. Он только улыбнулся и что-то по-грузински сказал. А потом опять… — Буденный тяжело вздохнул. — И это, Михайло, ты дай команду этим своим абрекам кобринским, чтобы меня выпустили отсюда. Делами надо заниматься, а они говорят, что ты приказал никого не впускать и не выпускать. Берия их кое-как упросил пропустить сюда медиков, приехавших с Бурденко. Так их теперь не выпускают. Говорят, что стрелять будут.

— Извините, Семен Михайлович, забыл я о вас в суматохе. Сейчас дам распоряжение. И это, — я смутился, — а поесть у нас что-нибудь имеется?

— Ты давай-ка, Михайло, мне не выкай. Нас с тобой, считай, вместе окрестили. Так что теперь вроде как не чужие друг другу. А насчет питания — это ты прав! — Буденный усмехнулся. — Сейчас это первейшее дело. Да мясца побольше. Пойду распоряжусь, чтоб принесли.

Я успел съесть здоровенный кусок отварного мяса и запить его бокалом красного вина, когда меня позвали в палату к Сталину.

Чуть пошатываясь (слабость давала о себе знать), я подошел к кровати. Сталин был в сознании и лежал с открытыми глазами. Лицо его было бледным, с заостренными чертами. Под глазами было черно, но взгляд уже обрел былую ясность.

— Сядь, — чуть слышно прошептал он, показав глазами на рядом стоящий стул. Когда я сел и наклонился, чтобы Сталин мог говорить не напрягаясь, он продолжил: — Я знаю, что ты сделал и что тебе я обязан жизнью. Я этого никогда не забуду. Ты дал мне свою кровь, и теперь ты мне кровный брат. Знай это. А теперь иди.

Сталина перевезли на Ближнюю дачу через сутки. За это время Берия приезжал дважды и постоянно запрашивал по телефону о состоянии Хозяина. Толком нам с ним поговорить не удалось, но было видно, что он сильно встревожен. И дело было не только в обстановке на фронте, которая стала критической, но и во внутренних делах.

— Работаем. Все потом, — раздраженно бросил он, когда я попытался расспросить его.