— У Аверченко, возможно, — пожимаю я плечами, точно не помню. — Но вообще, Ильич по пиву был в основном.

— У Аверченко? — поднимает он брови. — У Аркадия? Ты случайно «Посев» или другую эмигрантскую прессу не выписываешь?

— В будущем прочитал, — усмехаюсь я.

Мы ещё минут десять разговариваем и он уходит.

— Ты чего так долго? — заглядывает Рыбкина.

— Да вот, Платоныча провожал. Поговорили с ним.

— А чего грустный?

— Во-первых, завтра на работу, а мне, честно тебе скажу, не хочется. Вот совсем не хочется.

— А во-вторых?

— А во-вторых, я после травмы играть не могу. Пальцы не слушаются, будто первый раз гитару в руки взял.

— Бедный, — говорит она и проводит рукой по моей голове.

Она уже обросла, но шрамы всё ещё хорошо заметны.

— До свадьбы заживёт, — отделываюсь я стандартной фразой, но она ждёт не этого.

— Вы чего здесь? — заглядывает мама, избавляя меня от необходимости что-то говорить.

— Да вот, — повторяю я, — Платоныча провожали.

— Какой у тебя замечательный старший товарищ, — замечает она. Немного странно конечно, что он так тесно с тобой общается. Папа спрашивал про него.

— Я на его сына похож, — отвечаю я. — Он на гонках погиб. Вот и всё объяснение. Просто ему так легче смириться с действительностью.

— Какое горе… — ахает мама.

— Ужас, — вторит ей и Наташка.

Мы возвращаемся. Народ терзает гитару. Рыбкина не отходит от меня ни на шаг.