– Да не парься ты… – ее рука коснулась его плеча, прервав и словесный, и внутренний монолог. – Ты видел, чтоб кто-нибудь ходил в трауре и все время причитал: «Горе нам, горе»?

Саша отрицательно мотнул головой. Хотя он встречал таких. Соврамши.

– Вот видишь, – продолжала она. – Человек не может вечно держаться за ушедшее… и ушедших. А если может, то он просто больной. Надо уметь забывать, – она выделила последнее слово интонацией, – и забивать. Вот и забей на все.

Это можно было принять за слова утешения. Но Саша догадывался, что гостья из Змеиногорска не станет сочувствовать. Она не собиралась бередить его раны пустыми словами утешения.

– Что касается мертвых, – тихо проговорила Алиса. – Думаешь, им надо, чтоб мы вечно их оплакивали? Сомневаюсь. Они хотят, чтобы мы нормально прожили наш срок. Он ведь такой короткий.

В ее словах была правда.

Данилов хотел еще о многом рассказать и расспросить, но спросил самое важное:

– Когда вы уезжаете?

– Отец сказал, что я должна остаться. Что это вопрос политики. Как будто он что-то в ней понимает… Но я и сама не против. На месяц-другой. У вас тут красиво. Хотя слишком много людей на мой вкус. Проводишь меня до дома, который мне выделили?

У Александра словно гиря свалилась с груди.

Из всех дорог, которые он прошел, и про которые когда-нибудь ей расскажет… дорог льда, огня и крови, оставалась всего одна непройденная.

Дорога прощения, любви и счастья. И он знал, хоть и не был шаманом и экстрасенсом, что эту дорогу ему предстоит пройти вместе с ней.

И это было даже важнее книги про историю глупого человечества, которую он все равно обязательно напишет.

* * *

Снова была зима, и буря завывала как стая голодных волков, но в хорошо натопленной больничной палате было тепло.

В такой же снежный день поздней осенью они ходили в Центр репродукции. Врачи говорили, что вероятность очень мала, что надежды нет. Они всегда так говорят.

Но Настя надеялась. И узнав через три месяца результаты УЗИ, она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Оказывается, очень хорошая новость действует так же, как очень плохая.

А потом был новый страх, сравнимый разве что со страхом за Антона, когда он был на фронте. Страх потерять, выронить сокровище, которое она носила в себе, висел над ней все эти месяцы, как Дамоклов меч. Страх, превращавшийся в ужас от каждой боли внизу живота. И хотя Антон оградил ее от любой работы, боль приходила часто.

А когда срок подошел, страх достиг своего крещендо. Нет, она боялась не физических мук, а того, что теперь, когда счастье было так близко, судьба посмеется над ней и разрушит все как карточный домик. Так уже бывало с ней.