Данилов вспомнил речь Богданова, которую вчера корректировал в плане грамматики и стилистики. Все-таки он был еще и секретарем вождя. «Мы сокрушили власть бандитов и рабовладельцев. Больше никто и никогда не будет шестеренкой, никто не будет винтиком! Вначале нам будет трудно. Нам оставили в наследство только руины. Но мы построим новый мир, и новое царство свободного человека, где не будет место угнетению и стяжательству, начнется отсюда».

Он хотел в это верить.

– Скажи мне как человек, а не как психолог, – вдруг начал Данилов, хоть и подозревал, что это не те слова, которыми можно заинтересовать незнакомку. – Ты часто вспоминаешь о тех, кого потеряла двадцать третьего августа?

– Нет, – сказала она, с полминуты подумав. Сказать больше пока была не готова.

– И я нет, – кивнул Данилов. – У нас еще до войнушки с Мазевым был «Вечер памяти» в кинотеатре. Даже не знаю, чья идея. Мне сразу не понравилось… Я до сих пор не могу понять, зачем нужно было ворошить прошлое, рассказывать чужим людям про свои погибшие семьи.

– Наверно, для того, чтобы эти люди перестали быть чужими, – предположила девушка. – Но как психолог я бы не одобрила это.

– Да, пожалуй. Сплотить… – бесцветным тоном согласился Александр.

И опять понял, что получил штрафное очко, потому что Алисе пришлось самой задать наводящий вопрос:

– И что же такого произошло на этом вечере?

– Я понял, кто я на самом деле. Бездушная мразь.

И тут его будто прорвало.

– Они мне никогда не снились. Ни разу. Вообще, я могу по пальцам пересчитать, когда просто думал о них. Как будто у меня никогда не было ни семьи, ни дома, ни детства. Может, я родился прямо здесь, в этой долбаной пустыне и никогда не занимался ничем, кроме лазанья по катакомбам и истребления себя подобных, – он перевел дыхание. – Я скорблю… о, я чуть ни слезами заливаюсь… по торту со взбитыми сливками, по Интернету, холодильнику, полному еды. По ощущению стабильного будущего. Вот так.

Она не перебивала его. Ей, похоже, было знакомо такое состояние. В нем не было ничего индивидуального.

– Ты считаешь себя виноватым? – наконец нарушила она тишину.

– Наверно. Хотя бы в том, что не чувствую ни тени печали, когда вспоминаю. В том, что с каждым днем вспоминаю все реже. А еще в том, что вообще могу жить нормально.

«И даже лучше, чем раньше», – он не произнес этих слов. Данилов хотел дать ей понять, что именно ее присутствие делает мир лучше, чем до войны, но боялся спугнуть ее, как севшую на цветок бабочку.

«Расскажи ей про площадь. Как ты предал Родину… И обрек всю планету на ядерный холокост. Интересно, ей встречались люди с синдромом Котара? Которые считают, что мир погиб из-за них».