***

Выехал отряд конных рейтар. Копыта лошадей прогрохотали по деревянному настилу. Двое крестьян убрали свои повозки с дорог, и Шишкин съехал на обочину от греха.

Более никто путника не задержал, и вскоре нога изгнанника ступила на землю родного города. Для того он спрыгнул с коня и повел его в поводу.

Сколь долго он здесь не был! Сколь воды-то утекло с тех пор, как по навету врагов, выслали его, дьяка Посольского приказа, из Москвы в Новгород. Узнав про самозванца, отправился Шишкин в Москву и про все рассказал Клешнину. Но тот снова отправил его на чужбину и на сей раз еще дальше.

И вот пришло время для возвращения. Правда, пока мог он вернуться лишь тайно под чужим именем. И могли его захватить и в пыточный подвал спровадить. Пока до Клешнина достучится, его и запытать успеют. Потому хотел Шишкин сразу на подворье оружничего Клешнина ехать, но известие о смерти царя Бориса остановило его. Благо, что зашел дьяк в трактир пропустить пару стаканчиков и закусить. Там и узнал он о кончине царя Бориса.

В дымном большом помещении было много народу. Все вполголоса обсуждали новости, и пили хлебное вино. Целовальник46 стоял у большой бочки и деревянным ковшом разливал водку в кружки.

– Помер Бориска! – вдруг сказал юродивый Гриша во весь голос.

Гриша был известен на Москве как человек святой и праведный. Лет десять он не мылся, ходил всегда в латаном драном кожухе, грязных штанах и старых лаптях. На его шее висели ржавые цепи. Шапки юрод не имел вовсе. Длинные засаленные волосы его были всклокочены и торчали в разные стороны.

Находило на Гришу иногда просветление, и начинал он, не боясь наказания, вещать «божью волю». Про сего юрода Шишкин слыхал еще когда жил на Москве, но видеть лично не видел.

Люди испугались тех слов, хотя и сами знали ту новость. Они такоже говорили про сие, но не столь громко. Ему юроду всегда вольготно языком болтать, а пострадают они – люди сторонние.

– Чего дрожите, христиане? – без страха спросил юрод. – За плоть свою испужались? А чего бояться то за плоть? Плоть она смрадна.

Глядя на Гришу последнее высказывание не вызывало споров. Баню юрод явно не жаловал, считая её происками лукавого.

– Плоть она душу поганит, христиане! – продолжил Гриша. – Про душу надобно думать, православные. Тело сгинет, а душа-то и воспарит ко ангелам!

Шишкин кинул на стол целовальнику золотой.

– Ты подходи сюда, божий человек, – позвал он юрода. – Угостись за мой счет.

Юрод подошел и осушил протянутый целовальником ковш водки. Видно, что винное питие за грех юродивый не признавал. Заедать не стал, а лишь понюхал рукав своего подранного кожуха. Шишкин посторонился, ибо запах от юрода шел крепкий.