Принимая во внимание, что у локальных групп охотников-собирателей было мало материальных ценностей, какова же была награда в таких столкновениях, за исключением немедленного утоления жажды крови? В человеческих обществах, так же как и в сообществах шимпанзе, агрессорами преимущественно были мужчины, обладавшие контролем над частными владениями, которые (с точки зрения биолога) давали ресурсы, необходимые для выращивания потомства. Одним из ценных ресурсов были женщины, рожавшие детей, и женщин могли захватывать во время рейдов. Кроме того, сама территория могла выступать в качестве ценного актива. Тем не менее описания захвата территории охотниками-собирателями встречаются очень редко[706]. Одна деталь, которую упоминает антрополог Эрнест Берч в рассказе об эскимосах инупиак, дает ключ к разгадке, почему это так: «Подавляющее большинство людей считали, что их собственные владения были лучшим местом для жизни, и они могли долго и пространно рассуждать о том, что в них было такого особенного»[707]. Вероятно, точка зрения «в чужом саду трава всегда зеленее» редко имела смысл в традиционных обществах, где люди росли, зная каждую кочку на родной земле. Нелогично было жаждать заполучить соседскую землю, если только она не обеспечивала серьезных улучшений по сравнению с хорошо знакомым районом. При этом налеты могли продолжаться до полного уничтожения группы соперников и до тех пор, пока не был надолго занят каждый участок земли. Какими бы крошечными ни казались нам сегодня общины, их относительный размер, вероятно, имел решающее значение для их успеха. Более крупные группы могли вытеснять маленькие, даже когда они решали не выставлять напоказ свое могущество, – вот доисторический первоисточник девиза «мир с позиции силы».

Насилие и идентичность

Насилие и идентичность

Еще одним результатом агрессии является укрепление единства. «Разве войны… являются чем-либо иным, нежели средством, питающим, укрепляющим и поддерживающим народ?»[708] – эти слова маркиза де Сада, написанные им после Французской революции, заставляют вспомнить о нацистских съездах в Нюрнберге[709]. Когда злоба членов общества направлена на чужаков, отождествление с обществом усиливается; чувство общей цели и общей судьбы людей, поднявшихся как один, укрепляется[710]. Для того чтобы выковать такого рода единство среди янки на севере Соединенных Штатов, понадобилась Гражданская война. «До войны наш патриотизм выражался в фейерверке, салюте, серенаде летними вечерами и в праздники, – размышлял Ральф Уолдо Эмерсон. – Теперь смерти тысяч и решимость миллионов мужчин и женщин показывают, что он настоящий»[711].