А что насчет шимпанзе: могут ли самцы с ярко выраженной территориальностью изменить своей демонической природе, которую приписывает им Рэнгем, и сосуществовать со своими соседями? Когда речь идет об уживчивости с чужими сообществами, этот вид, по-видимому, занимает нижнюю строчку списка. Самое лучшее, что можно сказать об этих приматах: некоторые популяции реже совершают налеты и убивают чужаков. Тем не менее их относительная сдержанность больше связана с отсутствием возможности, чем с пацифизмом: в таких районах шимпанзе держатся в больших подгруппах и поэтому редко уязвимы для нападений[729].

Принимая во внимание генетическую близость шимпанзе и бонобо к человеку, казалось бы, разумно сделать вывод, что на базовом уровне наше инстинктивное недоверие к чужакам и стремление нанести им вред является частью нашего общего наследия с шимпанзе, тогда как способность отбрасывать тревоги и устанавливать отношения – это наш общий дар с бонобо. Два родственных нам вида превращаются в двух противоборствующих ангелов, стоящих на наших плечах и нашептывающих свои хорошие и плохие советы. К счастью, человек как вид ограничивает насилие, связанное с импульсивными реакциями, характерное для шимпанзе; наш больший эмоциональный контроль и терпимость по отношению друг к другу – это общая с бонобо адаптация[730]. При этом послание из мира дикой природы едва ли можно назвать оптимистичным. Мы снова и снова обнаруживаем, что сообщества животных могут находиться в хороших отношениях или, по крайней мере, не наносят вреда друг другу, если для такого поведения подходят условия: когда низка конкуренция за ресурсы или брачных партнеров или когда борьба того не стоит. Подобное идеальное положение вещей редко сохраняется долго. Например, волки в Алгонкинском парке возвращаются к насилию при ухудшении условий, когда летом олени снова рассредоточиваются и охотиться становится труднее[731]. Как только стаи снова начинают конкурировать за пищевые ресурсы, волки опять возвращаются к своим отвратительным привычкам.

Учитывая, как обстоят дела у разных видов в условиях высокой конкуренции и человеческую реакцию на конкуренцию и столкновение идентичности с чужеродными силами, по-видимому, справедливо предположить, что борьба за хладнокровное отношение к соседям будет вечной. Говорят, Платон утверждал, что только мертвые видели конец войны, и, вне всякого сомнения, это правда. Как описывал Уильям Самнер, война может объединить людей, и, каким бы тревожным это ни казалось, общество, не способное воспользоваться таким избирательным подходом, окажется беззащитным во времена опасности.