На нее также повлияли долгие беседы с Джанет Россант, главой исследовательского центра Торонтской детской больницы, и Джорджем Дейли, деканом Гарвардской медицинской школы. “Я поняла, что совсем скоро мы сможем корректировать мутации, вызывающие болезни, – говорит Даудна. – Как же этого не хотеть?” Почему планка для CRISPR должна быть значительно выше, чем для любой другой медицинской процедуры?

В результате эволюции своих воззрений она стала благосклоннее относиться к точке зрения, что многие решения о редактировании генома должны приниматься индивидами, а не бюрократами и не советами по этике. “Я американка, а наша культура всегда делала акцент на личной свободе и свободе выбора, – говорит она. – Я также полагаю, что, будучи родителем, я хотела бы иметь возможность сделать такой выбор в отношении своего здоровья и здоровья моих близких, когда появятся соответствующие технологии”.

Однако, поскольку пока еще сохраняются огромные риски, о которых мы можем и не знать, она считает, что CRISPR нужно применять лишь при медицинской необходимости и отсутствии достойных альтернатив. “Это значит, что у нас пока нет причины применять технологию, – говорит она. – Именно поэтому у меня возникли претензии к Хэ Цзянькую, который использовал CRISPR в попытке создать иммунитет к ВИЧ. Можно было сделать это и другим способом. Медицинская необходимость отсутствовала”.

В моральном отношении ее по-прежнему сильно беспокоит неравенство, особенно если у состоятельных людей появится возможность платить за совершенствование генома своих детей. “Мы можем создать генный разрыв, который будет становиться все шире с каждым следующим поколением, – отмечает она. – Если вам кажется, что мы и сейчас сталкиваемся с неравенством, то представьте, как было бы, если бы общество разделилось на генетические слои, разделенные по экономическому принципу, и мы перенесли бы свое финансовое неравенство в собственный генетический код”.

Даудна полагает, что, если ограничить редактирование генома “медицинской необходимостью”, родители с меньшей вероятностью станут “улучшать” своих детей, что кажется ей неправильным как с моральной, так и с социальной точки зрения. Она признает, что граница между лечением и совершенствованием генома может быть размытой, но все-таки существует. Мы можем отличить корректировку особенно опасного варианта гена от добавления в геном какой-нибудь характеристики, в которой нет медицинской необходимости. “Пока мы исправляем генетические мутации, восстанавливая «нормальные» варианты генов, а не изобретая совершенно новые усовершенствования, которые не встречаются в геноме среднего человека, мы, скорее всего, будем в безопасности”.