Вошел еще один офицер, он держал в руке брезентовый плащ. Я жестом попросила их отвернуться.

– Я вернусь через минуту, – сообщил первый офицер и покраснел, а когда передавал мне полотенце, отвел глаза в сторону. – Завернитесь вот в это.

После этого вышел и закрыл за собой дверь.

Я с трудом вылезла из ванны.

Мысленно проклиная Гюнтера, я подошла к аптечке, обнаружила там лезвие для бритвы и соскользнула обратно в ванну.

Вода начала остывать.

– Фройляйн? – окликнули меня из-за двери.

– Минутку! – Я достала бритву из упаковки.

Нащупала лучевую артерию. Сердце билось сильно, так что это было легко. Я погрузила лезвие глубоко в артерию, она вскрылась, как персик. Вода стала розовой, я откинулась назад, вода остывала, а у меня немного закружилась голова.

Интересно, мама будет плакать, когда увидит, что я сделала?

По крайней мере, я сделала это в ванне. Прибраться будет несложно.

Офицер вернулся в ванную, прежде чем я вскрыла вторую артерию.

– Господи! – выдохнул он.

Вода к этому времени стала красной.

– Тедди! – завопил он и повторил: – Господи!

Потом еще крики на английском, и меня наконец вытащили из ванны.

Тут уж не до стыдливости.

Я теряла сознание и не собиралась им подсказывать, как надо действовать в таких случаях. Но, не без удовлетворения, заметила, что они и без меня прекрасно справляются. Зачем-то подняли мне ноги. Верный способ помочь пациенту быстрее истечь кровью. Ступни у меня так и остались грязными, и под ногтями тоже.

Я потеряла сознание, но пришла в себя, когда меня на носилках выносили из квартиры. Повязка на запястье была безупречной. Кто-то хорошо знал свое дело.

Среди них есть врач? Он удивился, что немецкий медик так плохо сделал свою работу?