– Ты не можешь все время держать это в себе.

Петрик снова переключил скорость и, не отрываясь, смотрел на дорогу.

– Они жили на разных безопасных квартирах, – наконец произнес он. – Пока эти квартиры были безопасными. Потом какое-то время в подвале у Зета. А когда нас арестовали…

Когда мы подъезжали к дому Нади с блестящей от дождя оранжевой дверью, движение совсем замедлилось.

Я первой увидела черный комок на пороге.

– Стой, Петрик. Там Фелка.

– Опять?

Петрик потянул рычаг тормоза, включил мигалку на крыше «скорой» и выпрыгнул из кабины. Я тоже быстро, насколько могла, выбралась из высокой кабины и поднялась на крыльцо. Фелка, свернувшись клубочком, лежала на коврике, она вымокла, но не робела.

В доме Нади теперь жили Рискасы, симпатичный учитель и его жена. Их дом в Варшаве разбомбили, и они, поверив новым властям, которые обещали бесплатное жилье, перебрались в Люблин. Власти вынуждены были раздавать такие обещания, ведь многие поляки не доверяли новому правительству. Они не возвращались из Лондона и других мест, поскольку подозревали, что Польша не станет такой свободной и независимой, как декларировал Сталин.

Рискасы не удивлялись, что собака часто появляется у них на крыльце, и в таких случаях сразу звали нас. Папа как мог старался удержать ее дома – запирал, даже привязывал, но она умудрялась убегать. Мы все понимали, кого она ждет.

Пока мы уговаривали Фелку пойти с нами, за «скорой» выстроилась очередь из машин.

– Ну же, девочка, пойдем, – как можно ласковее просил Петрик, но Фелка не реагировала. Тогда он повернулся ко мне: – Ты бери ее под передние лапы, я возьму сзади.

Мы спустились с Фелкой с крыльца. Водители, как только поняли, что «скорая» остановилась посреди улицы из-за собаки, стали дружно сигналить.

Наконец мы затащили собаку в кабину и пристроили ее между нашими сиденьями. Я укрыла ее махровым полотенцем. Когда мы отъехали от дома, Фелка встряхнулась и забрызгала всю кабину. Даже нам на лица попало. Я стряхнула грязную воду с белого халата.

Теперь особо не поцелуешься.

– Может, Надя еще вернется, – сказала я.

– Вытри у нее за ушами. Она это любит.

Я потерла Фелку полотенцем по голове и под седой мордой.

– Депортированные еще возвращаются.

– Кася, не называй ее депортированной. Признай правду. Ее убили нацисты, и она никогда не вернется. Как и все остальные.