Петрик просил меня не ходить, но я все равно пошла на поминальную службу. Нацисты перед отступлением расстреляли пригнанных на принудительные работы людей, среди них была и мама Петрика. В память об этих людях и организовали богослужение у стен Люблинского замка. Я любила миссис Баковски и чувствовала, что должна оплакать ее вместе со всеми, кто придет на панихиду. Была уверена, что явится весь Люблин. А еще я знала многих, у кого в тот день расстреляли матерей, сестер и мужей. Каждый горожанин знал хоть одну семью, которая пострадала в результате этого массового убийства.

Мой день начался в замковой часовне. Я преклонила колени высоко над собравшейся у замка толпой. Мама обожала это место. Я тоже полюбила часовню, приходила туда, чтобы помолиться, поговорить с мамой и согреться. В ту пору чудесные византийские фрески еще не отреставрировали, но какие-то кусочки можно было разглядеть на стенах и плафонах. Я, как всегда, помолилась за папу, за сестру и за Петрика. И за души умерших. За Надю. За маму.

В окно часовни я посмотрела на собравшихся на зеленом склоне у стен замка. Они съехались со всей Польши. Пел церковный хор. Молодые и пожилые разделились на группы и старались занять место, откуда будет лучше всего видно богослужение. Священники в черных рясах. Стайка монашек-доминиканок в белых пелеринах и капюшонах напоминали гигантских лебедей. Люблинские семьи. И папа с Мартой тоже были где-то там, в толпе под замком. А Зузанна будет слушать панихиду из открытого окна в больнице.

Я медленно спустилась по винтовой лестнице (больная нога и скользкие ступеньки – опасная комбинация) и вышла в каменный двор, куда нас когда-то согнали перед транспортировкой в Равенсбрюк.

Неужели я действительно стояла здесь с мамой, Луизой и Зузанной пять лет назад?

Я спустилась по заросшему травой склону и принялась протискиваться сквозь толпу. Осень выдалась теплая, а вот день – холодный. Люди пришли с цветами. В основном это были букеты купальниц, красных маков и прочих полевых цветов. Я пришла с маргаритками, которые собрала на заброшенном пустыре. Букет я завернула в мокрое полотенце, и теперь рука, хоть и в перчатке, все равно мерзла от холодной воды.

Я подышала на свободную руку и стала высматривать в толпе Петрика. Чего бы я только не отдала за вторую перчатку! Умирающая женщина в больнице подарила Зузанне свои перчатки, и мы поделили их между собой. Мне досталась правая, а сестре – левая.

Трудно было поверить в то, что в этом месте, на склоне в тени величественного замка, похоронили больше трехсот человек. Семьи и близкие расстрелянных выстроились вдоль стены замка, там, где горожане в спешке захоронили несчастных в общей могиле.