Каролина вытаращила на меня глаза:

– Кася!

Я не могла вымолвить ни слова и замахала руками, подзывая других медсестер. Наверное, так машут потерпевшие кораблекрушение на необитаемом острове.

К нам подбежали медсестры. Каролина объяснила им, что у меня случился нервный срыв, поэтому, мол, я начала целовать раненого русского солдата.

– Это он, это он, – вот все, что я смогла пробормотать.

– Кто, Кася? – спросила Каролина. – Успокойся и скажи – кто это?

– Это Петрик.

– Твой Петрик? Ты уверена?

Я кивнула в ответ, а девочки бросились меня обнимать и целовать.

После они помогли мне снять с Петрика грязную форму и закончить с умыванием.

Он был без сознания, а я сидела рядом, держала его за руку и упивалась собственным счастьем. Я попросила одну из медсестер сбегать за Зузанной – сама не решилась, боялась, что Петрик может исчезнуть.

От переводчика мы узнали, что русский, который лежал на соседних носилках, воевал вместе с Петриком. Когда русские освободили Майданек, его уговорили пойти на службу в Красную армию. Еще он рассказал, что Петрика после ареста вместе с остальными отправили в Майданек, где использовали на строительстве лагеря.

В тот же вечер Зузанна с папой помогли мне перевезти Петрика к нам домой, в мою спальню. Он сильно исхудал, но сестра осмотрела его как профессиональный доктор и пообещала, что шанс на выздоровление есть. Она не раз сталкивалась с черепно-мозговыми травмами. В большинстве случаев, если отек спадает, мозговая деятельность приходит в норму.

Петрик открыл глаза через несколько недель, а заговорил еще позже, но я была рада каждому самому маленькому шажочку на пути к выздоровлению. Я носила с собой спичечницу и складывала в нее все вкусное и питательное, что могла раздобыть за день, – то кусочек сосиски, то ломтик ветчины, – и Петрик постепенно набирался сил. Наступил день, когда он произнес свои первые слова: «Пожалуйста, включите радио». Мы с Зузанной, чтобы отметить это событие, устроили вечеринку, а он лежал на кровати и, слабо улыбаясь, наблюдал за нами. Петрик напоминал мне птичку, которая однажды с лету врезалась грудью в окно нашей кухни и потеряла сознание. Он очень медленно приходил в себя, а потом вдруг в один день встал и пошел.

Мы не расспрашивали его о годах в Майданеке, а он не рвался рассказывать. У каждого из нас была своя тяжелая ноша.

Встав на ноги, Петрик, не теряя времени, сразу устроился сторожем на стекольную фабрику. Владелец как раз ее открыл после восстановления. А когда Петрик набрал вес, он еще стал работать водителем в городской службе скорой помощи. Я видела, как к нему возвращается физическая форма, но мне казалось, что какая-то часть его души утеряна безвозвратно. Ушла романтика. Петрик вкладывал все силы в работу, но в наших взаимоотношениях не проявлял никаких чувств. А я придумывала для этого всякие оправдания: он очень устал; ему грустно, или, наоборот, он слишком счастлив, что вернулся домой.