Лизель была в такой вышине, что чувствовала себя неуязвимой.

– Я сказала, – с широкой улыбкой пояснила она, – глупая корова. – И в ту же секунду на ее щеке зазвенела ладонь фрау Олендрих.

– Не смей так говорить о матери, – сказала учительница, но подействовало слабо. Девочка только стояла и пыталась удержаться от улыбки. В конце концов, она не хуже любого тут умеет получать «варчен». – Иди на место.

– Да, фрау Олендрих.

Руди, сидевший рядом, осмелился заговорить.

– Езус, Мария и Йозеф, – зашептал он, – у тебя на щеке вся ее рука. Большая красная рука. Пять пальцев!

– Отлично, – сказала Лизель, потому что Макс был живой.

Когда она пришла домой, Макс сидел в кровати со сдутым мячом на коленях. От бороды у него чесалось лицо, и стоило большого труда держать заболоченные глаза открытыми. Рядом с подарками стояла пустая миска из-под супа.

Они не сказали друг другу «Привет».

Скорее, столкнулись зазубренными краями.

Скрипнула дверь, девочка вошла и встала перед больным, глядя на миску.

– Мама влила его тебе в горло силком?

Он кивнул, довольный, утомленный.

– Но он был очень вкусный.

– Мамин суп? Правда?

Улыбки у него не вышло.

– Спасибо за подарки. – Скорее – едва заметный разрыв губ. – Спасибо за облако. Твой Папа мне объяснил про него.

Через час Лизель тоже попробовала кое в чем признаться.

– Мы не знали, что нам делать, если ты умрешь, Макс. Мы…