Он смотрит на нее. На пол падает перо.

Тело теперь больше, пропорционально

голове. Поезд скрежещет.

– Лизель?

– Я же говорю, все хорошо.

Дрожа, она слезла с матраса. Поглупев от испуга, прошла по коридору к Максу. Проведя немало минут у него под боком, когда все замедлилось, она попробовала истолковать сон. Было ли это предзнаменование Максовой смерти? Или просто реакция на дневной разговор на кухне? Может, Макс теперь заменил ей брата? Если так, то можно ли столь небрежно отбросить собственную плоть и кровь? А может, это было даже глубоко затаенное желание Максовой смерти. В конце концов, если такую участь заслужил ее брат Вернер, то и этот еврей вполне заслуживает.

– Неужели ты так думаешь? – прошептала Лизель, стоя над кроватью. – Нет. – Этому она поверить не могла. Ее ответ подтвердился, когда онемелость тьмы пошла на убыль, и на тумбочке проступили очертания разнообразных предметов, больших и маленьких. Подарки.

– Очнись, – сказала она.

Макс не очнулся.

Еще восемь дней.

На уроке раздался стук костяшек в дерево.

– Войдите, – крикнула фрау Олендрих.

Открылась дверь, и весь класс удивленно посмотрел на Розу Хуберман, замершую на пороге. Один-два ученика ахнули при таком зрелище – женщина в виде небольшого комода с помадной ухмылкой и едкими, как хлорка, глазами. Это. Была легенда. Роза пришла в своей лучшей одежде, но волосы у нее растрепались – и впрямь полотенце седых резиновых прядей.

Учительница явно оробела.