что мы нашли сегодня утром у себя в подвале…»

Нас увезут навсегда.

Она была совершенно права.

Еврейский труп – большая неприятность. Хуберманы должны были выходить Макса Ванденбурга не просто ради него, но и ради самих себя. Напряжение сказывалось даже на Папе, который всегда был образцом спокойствия.

– Послушай. – Голос у него был тих, но тяжел. – Если это случится – если он умрет, – нам просто придется что-то придумать. – Лизель поклялась бы, что слышала, как он сглотнул. Будто его ударили в горло. – Моя тележка, пара холстин…

Лизель вошла на кухню.

– Не сейчас, Лизель.

Это сказал Папа, хоть и не посмотрел на девочку. Он рассматривал собственное искаженное лицо в перевернутой ложке. Локтями зарылся в стол.

Книжная воришка не уходила. Сделав еще несколько шагов, девочка села. Зябкими пальцами нащупывала края рукавов, а с губ ее слетела фраза:

– Он еще не умер. – Слова упали на стол и расположились посередине. Все трое смотрели на них. Полунадежды не смели подняться выше. Он еще не умер. Он еще не умер. Первой заговорила Роза.

– Кто хочет есть?

Ужин, пожалуй, оставался единственным временем, которому не повредила болезнь Макса. Они о ней не забывали, сидя втроем за кухонным столом над добавками хлеба, супа или картошки. Каждый о ней думал, но все молчали.

Всего через несколько часов Лизель проснулась среди ночи, удивляясь, отчего у нее так зашлось сердце. (Это выражение она узнала из «Почтальона снов», который по своей сути оказался полной противоположностью «Свистуну», – это была книга о брошенном ребенке, который хотел стать священником.)

Лизель села и стала жадно глотать ночной воздух.

– Лизель? – Папа перевернулся на бок. – Что такое?

– Ничего, Папа, все хорошо. – Но в тот миг, когда она закончила фразу, Лизель снова увидела все, что сейчас произошло с ней во сне.