– Чуть позже. – Она встала и посмотрела поверх перил. – Когда я была маленькой, мы с сестрой, несмотря на запрет отца, ловили форель с пристани в конце нашего сада.

– У вас был сад?

Она повернулась и взглянула на него, облокотившись на перила, и ее волосы развевались на ветру.

– Да. В доме, где я выросла, в Керкубри. Длинный сад, ведущий к реке Ди. Мой отец – художник, и в конце сада у него была студия. Он целый день напевал, пока рисовал.

Тони кивнул. Ему нравилось, как шею покалывает ветер, как позвякивает металл о влажный стакан.

– Мы жили рядом с замком и крохотной бухтой. Красивое место. Небо там выше, чем здесь – уж не знаю почему. Однажды у моей сестры начало клевать, но она потеряла равновесие и упала в реку, и мне пришлось нырять за ней. То еще удовольствие – сестра большая, а мне только девять. Когда мы вернулись домой, насквозь промокшие и вонючие, отец выбежал из студии и спросил, почему с нас течет вода. «Лучше не вспоминать», – ответила Айла, а папа решил, что это самая смешная шутка на свете, и дал ей ириску… Я это к тому, что иногда надо забывать. – Она наклонилась к нему, все еще держась за перила. – Просто забудь, что это случилось.

– Миссис Галлахер, наша соседка в Лондоне… – сказал Тони задумчиво. – Потеряла сына в Первой мировой. Она никогда о нем не говорила, будто его никогда и не было. Мне ее дочь рассказала.

– Что ж, это лучший из вариантов, – откровенно ответила Алтея, протягивая Тони пустой стакан. – Я передумала насчет добавки, раз уж ты предложил.

Он встал и с задумчивым видом отнес стаканы в дом, чтобы приготовить еще по коктейлю. Его заинтересовала идея никогда больше не думать о маме и о том, как он до сих пор по ней скучает, не вспоминать о папе и о его смерти, не гадать, жива ли Дина, в безопасности ли она и счастлива ли (хотя он знал, что счастье невозможно – ведь ее здесь не было), не представлять лицо Дафны, когда она покидала дом на следующее утро. Когда в тот день Тони вернулся в свою спальню, он обнаружил, что Дафна оставила там свое нижнее белье, и знал, что она сделала это намеренно: чтобы ему пришлось от него избавляться, чтобы он думал о ней без белья в течение всего дня. С тех пор он никогда больше не заходил в свою спальню – ни разу, но вот прошло пятнадцать лет, и, стоя уже взрослым мужчиной в темноте кухни-столовой, Тони вдруг понял, что нашел решение, которое пытался отыскать с того самого дня, когда остался один. В его голове закрытая дверь спальни, где они с Дафной занимались сексом в ту самую ночь, когда он потерял Джулию, стала метафорой: а что, если просто выбросить все это из головы и захлопнуть дверь? Почему бы не притвориться, что ничего этого не было, вместо того чтобы испытывать приступы боли, ведущие к непомерной выпивке, омерзительному поведению, забыванию реплик на сцене и невозможности сосредоточиться из-за постоянной дрожи? Что, если просто… утрамбовать все это, как табак в трубке, поджечь и оставить гореть?