— В меру своих возможностей, — пообещал Павел и завёл речь о тяжёлом положении на фронте, о необходимости ускорить призыв казаков в сотни и сбор сведений о тех, кто из станичников намеревается отступать. Затем подробно расспросил, как ведётся работа в городах и станицах по упорядочению передвижения обозов.

Никто толком этого не знал. Беляевсков сослался на совершенно иные свои задачи — снабженца казачьих воинских подразделений и самого представительства штаба. Чем больше говорил Шаганов о деле, тем активней ему возражали. Поскучнев, Одноралов затеял полемику с Беляевсковым о том, из какого материала лучше делать портупеи для мундиров: из кожи или кожзаменителя, пропитанного особым раствором, удлинявшим срок пригодности. В разговор вступил Сюсюкин, из добрячка вдруг перевоплотившись в неудержимого сквернослова, отстаивающего свою точку зрения, что портупеи вообще не нужны, поскольку времена сабельных атак прошли и будущее за авиацией, танками и тяжёлыми орудиями.

Донсков, не обронивший до этой минуты ни слова, встал, отшвырнув стул. Сдавленным голосом, не скрывая враждебности к присутствующим, воскликнул:

— Спасибо, Сюсюкин, за признание! В том, что вам не нужна казачья форма со всеми её атрибутами — ваша сущность ревизиониста и врага Дона. Вы сознательно разрушаете вековые устои и приспосабливаетесь к текущему моменту...

— Окстись, Донсков! — вскипел Сюсюкин, глядя на скандалиста исподлобья. — Я не нуждаюсь в твоих поучениях! Брому попей... Тебе везде коммунисты и гэпэушники мерещатся!

— Зачем же изворачиваться? Не везде! В этой комнате, знаю точно, находятся два офицера-палача из НКВД... — Донсков под гогот и увещевания сотрудников представительства, озираясь, прогромыхал сапогами по паркету. Сдёрнул с вешалки шинель, насунул на голову шапку. Что-то негодующе бормоча, на прощание выстрелил дверью.

— Не сотник, не офицер казачий, а психопат, — сделал вывод Одноралов, поворачиваясь к интенданту. — Ну, Василь Арсентьевич, чем будем гостя угощать? Пора, думаю, и гонца послать...

Полковник Беляевское вышел давать поручения. И, проводив его взглядом, Духопельников пересел поближе к Павлу, приклонил кудлатую головень с заговорщицким видом:

— Дело швах, друг наш сердечный! Видишь, какая обстановка? Кто у Павлова подручный?

— Этот паралитик Донсков и перед немцами выдаёт себя за великого поэта, антикоммуниста и вождя казачества! — подхватил Сюсюкин. — Но атаман Павлов, тихоня чёртов, во сто крат вредней! При встрече с атаманом Красновым я дал характеристику разным людям. Мы обговаривали кандидатуры будущего донского атамана. И — вот те раз! Ни меня, ни капитана Кубоша не послушали, а выбрали Павлова! Этот мягкотелый тип не способен сплотить казаков. Он не умеет ладить с немцами. Пора его низложить! Только Духопельников может спасти положение. Это — аксиома. Бездарный Павлов ведёт казачество к банкротству. Он, как командир полка, ещё так-сяк, но для вождя категорически мелковат.