— Ты женат?
— Да.
— А то место, где жил, отвоевали?
— Выбили немцев из Мечетинской, а там и до моего хутора недалече.
— А мне перед этой катавасией, перед смертоубийством на хуторах, письмо доставили. От матери. Из станицы Ессентукской. Пишет: многие наши снялись с немцами. Можешь поверить? Казаки — с немцами... Слава богу, ни жену Люсю, ни детишков фрицы не тронули. А вот присуха моя, краля писаная, Нинуша, сама себя наказала. С каким-то фашистским гадом загуляла. Ну а свёкор её, дядька Гришка, забрал внука к себе, а Нинкин дом поджёг. И косточек не нашли... Думаю, Бог за великий грех наказал.
Тяжёлую темень палаты качнул раздражённый крик, долетевший от дальней стены:
— Прекращайте разговорчики!
Подождали, пока ворчун уснёт. По окнам стегала метель. Густой дух лекарств, ксероформа, йода, дегтярной мази чуть выветрился. Свежо потянуло снегом.
— А знаешь, за какой грех? — покаянно зашептал казак. — Мы с Нинкой на мужа её в ОГПУ сообщили. Дескать, ворует со склада МТС керосин. Ну, его и увезли... И ладно бы чужим был, а то ведь приходится мне брательником двоюродным. Росли вместе, в Подкумке купались. А я на смерть толкнул! Говорю как на духу.
— Ну, из меня духовник плохой, — со вздохом прервал Яков. — Кто из нас ещё грешней.
— И вот с той поры, веришь, радость не в радость, ласка бабья не в ласку... И любовь померкла. Уходил я на фронт — Нинуша и проводить не пришла. К чему я? Понял вот, когда Бог спас, что нельзя зла творить. А мы? По живому рвём! Нет, что ни говори, а таится в нас зверюга, тварь подлая. Кайся потом, жалкуй, казнись — вина камнем на душе. Жить мешает.
— Точно сказал. Жить мешает, — повторил Яков.
И снова на них зашикали. Впрочем, разговаривать больше не хотелось. Невзначай воспламенились души, растревоженные тяжкими воспоминаниями. Яков вновь с мучительной тоской представил, как вернётся в хутор, будет объясняться с матерью. До скончания века повинен он перед ней и дедом за то, что выстрелил в отца...
10
10
10
Запись в дневнике Клауса фон Хорста, адъютанта Гитлера.