Дивилась Полина Васильевна свёкру: чем тяжелей становилось в дороге с её тряской, неустроенностью, колготой, тем бодрее он держался, — повеселевший, общительный, точно скинувший с плеч десяток годков. С Тихоном Маркянычем не гнушались советоваться атаманы, нередко беседовал Шевякин. Однажды даже Кострюкова Анька подошла к подводе Шагановых.

— Ты, тётя Полина, зря на меня не держи сердце, — неожиданно напомнила она о прошлом. — Я у тебя мужа не отбивала и не собиралась этого делать. Был грех, и — разошлись... А теперь пусть Тихоновичу земля будет пухом, а мы на одной дороге оказались. И давай по-людски. Меня ведь тоже Яшка ваш за малым не пристрелил! А я не корю за сына...

— Убил бы — не заплакала, — сурово ответила Полина Васильевна, отворачиваясь, давая понять, что никогда на примирение не согласится.

— Ну, как знаешь. Беру свои слова обратно, — помолчав, с обидой в голосе произнесла Анька. — Хотела поладить, да укололась!

Не общался и Тихон Маркяныч с наветчиком Дроздиком, искавшим возможность вернуть их многолетнюю приятельскую близость. На привалах и ночёвках не упускал конюх случая поминать Степана Тихоновича добрым словом. Сетовал на свою стариковскую непонятливость, на Божье наказание — велеречивость. Тихон Маркяныч делал вид, что равнодушен к сладкоголосой лести Дроздика. Но, рассудив как-то, поунял гнев: что с птичьего угодника возьмёшь? Дожил до преклонных лет, а всё такой же брехливый, лотошной и неблагополучный.

На шестой день пути в подвечерки ключевские подводы въехали в село Самарское. На улицах — табор скитальцев, подводы, будки, ходы. Множество лошадей, скотины. С трудом проехали к центру села, неподалёку от какого-то казённого здания отыскали незанятую хату. Стеснились в ней, как на свадьбе. Трое Шевякиных, трое Звонарёвых, Полина Васильевна, два старика, Анька, не считая дежурившего у подвод Филиппа. Сменить его в полночь должен был Дроздик. А следующим вызвался Тихон Маркяныч, озабоченный тем, что кони исхудали.

Переполошённая немолодая тётка, растерявшись, бросила постояльцев и укрылась в боковой комнатушке. Воровать в горнице нечего: кровать с растянутой до пола сеткой да древний комод, чуть его моложе, дощатый стол и парочка табуреток.

Раиса Шевякина, супруга атамана, взяла за последние дни привычку командовать.

— Дочерей положим на кровать. Ну а сами на доли[43] постелимся, абы в тепле.

Разбросали полсти, овчины. Анька смерила женщин неприязненным взглядом, толкнула дверь комнатушки. Внырнула в отдающий старым пером полумрак, заторочила хозяйке весело: