— Мы, тётенька, с тобой обе узкие. Вдвоём на перине поместимся. А я тебе приколок подарю! Не терплю, когда храпят. А наш атаман, Фролыч, хуже борова! Не откажи, касатушка.

Под таким ласковым напором не то что сельской простачке — казакам со стальным характером приходилось сдаваться. Не зря же в хуторе язвили, что Анька вовсе не отрывок от чёрта, а наоборот, это чёрт от неё оторвался и на радостях убежал!

Обойдясь кусочком хлеба да сала, двумя примороженными яблоками, Анна оставила спутников и ушла спать, потеснив хозяйку на постели. Прилегла к мягкой подушке, по-кошачьи прогнулась и в одну минуту забылась сном праведницы...

Старикам поневоле пришлось ложиться рядом. Шевякина пригласили на атаманский совет, с ним отлучился и Звонарёв. Бабы, заняв для них места, выделили возницам окраек пола. В тесном проходе, считай под столом, пришлось приютиться Тихону Маркянычу и его односуму. Первым, правда, прикорнул Тихон Маркяныч, подав привычный сигнал: этакое мерное, шмелевое гудение. Дед Дроздик покунял за столом — что ни говори, а робел — и, лишь убедившись, что Тишка спит, спустился на лохмоты, прилёг набок...

Вскоре Тихона Маркяныча растолкали Шевякин и переполошённый Филипп. Его, оказывается, срочно мобилизовали. Даже коня выделили! Смилостивились в одном: разрешили попрощаться с дорожной женой. А чтобы не сбежал, приставили двух казаков в немецких шинелях. Анна вышла заспанная, хмурая, кутая плечи шерстяным платком. Взволнованно говорящего Филиппушку выслушала спокойно, почти равнодушно, то и дело отводя взгляд.

— Что ж, не поминай лихом, — печально улыбаясь, проговорила она, напоследок обнимая мил-дружка. — Бросаешь, значит, одну...

— Не говори так! — занервничал Филипп, поглядывая на дверь, за которой громко матерились конвойные. — За горло, гады, взяли! Нужна мне их казацкая армия! Немцы в отступ, а нас — на мясорубку!

— Тоже мне вояка! — осуждающе откликнулся Тихон Маркяныч, поднявшийся на ноги. — Быстро ты от казачества открестился!

— Тебя, дед, не спрашивают! Не встревай! — огрызнулся Филипп, с несвойственной для него жалкой растерянностью глядя на свою вероломную милаху. — Останусь жив — поженимся... Ты наших хуторян держись, чтоб можно было найти друг друга...

— Загадывать не будем! — остановила его Анна, зевая. — Ну иди, что ли. От двери дует... Лишние проводы... Верней, долгие проводы — лишние слёзы!

— Да ты и не плачешь! — вдруг завёлся Филипп. — Должно, не пропадёшь! Кобелей хватает!

— Дурачок! Я же тебя жалею, — принуждённо-укоризненно улыбнулась Анна, медленно наклоняюсь и целуя Филиппа в щёку: — Стесняло присутствие людей.