— Он же сродственником нам приходится. Зло? Ничем мы его не обидели.

— Значит, Анька напела. Вот и угодил крале!

Тихон Маркяныч выругался, попросил Василя свернуть цигарку. И пока тот возился в темноте, поправил шерстяную попону на Вороной, свисающую со спины до колен.

Слушая и обличения, и утешения Звонарёва, Тихон Маркяныч жадно затягивался и думал о своей недоле: чёрт с ним, с Пеньком — неудалюга конь. А если бы потеряли Вороную? Вот когда было бы хуже некуда! К тому же Пень прихрамывал. Должно, в спешке не разглядели, аггелы!

Дед Дроздик подошёл бодрой походкой — сутулый мальчишка в шапке с опущенными ушинами. Чрезмерно серьёзным тоном, как на собрании, зачастил:

— Телепал сюды, а навстречу — патрульные. При форме, с винтовками. «Улепётывай, — бают, — дед отседова поскорей! Прут красные армейцы, ажник подшёрсток с немцев слетает! Навроде в догонялки играют. Иноземцы бегут, а те их по ж... порют!»

— Тут, Митрич, не до шуток, — оборвал его помощник атамана. — Реквизируют скотину. У Шагановых коня забрали. И до нашей пары очередь дойдёт! Так что оставайтесь у подвод оба. А я пойду остальных поднимать. Был слышок: прорвались красноармейские танки к Азову. Поспешать надо!

Звонарёв и Шевякин, не обращая внимания на ворчание жён и дочерей, учинили скоропалительный подъём. Полусонные благоверные, озябнув на морозе, не торопились забираться в повозки. Отводили душу такой едкой, изобретательной бабьей бранью, что малость пересолили. К ним, отступницам, пришлось применить меры: староста Шевякин приголубил свою гранд-бабу кулаком, а Звонарёв — по-семейному — дважды вытянул Настюху кнутом. Но дедам, приверженцам строгого обращения с бабой, и этого показалось мало, они подзуживали казаков: как это ведьмы длиннохвостые посмели мужей матюкать?!

После полудня добрались до побережья. С крутояра неоглядно распахнулась ледяная пустыня моря, сплошь заснеженная, лишь кое-где желтеющая круговинами и полосами выступившей воды. Тёмными струнами тянулись от берега вдаль колеи дорог, теряясь на грани неба и белой тверди. По ним муравьями двигались повозки, машины. Узнавались кавалькады всадников. Тащились пешие. На просторе вольней гулял потеплевший ветер. Ощущался запах талой воды и бурьянной прели. Полина Васильевна в проёме глубокого оврага, уходящего к морю, заметила помокревший глинистый выступ и поняла, что началась оттепель.

С лёгкого разгона, придерживая лошадь, выехали на лёд. Зацокали подковы. Корова Шевякиных впереди споткнулась, как-то валко рухнула, прокатилась на боку. Семён Фролыч остановил лошадей, слез, грузный и одышливый, наблюдая, как бурёнка, привязанная к подводе длинным налыгачем, пытается встать. Она приподнялась на передние ноги и снова упала, взмыкнула. Встревоженный хозяин стал помогать ей, потянул за рога. Но бедняга не повиновалась, вертела головой, освобождаясь от привязи. Долго хлопотал Шевякин возле коровы, осматривал и ощупывал ноги, затем удручённо махнул рукой, что-то сказал жене и, помрачневший, кинулся к рундучку под сиденьем. Тихон Маркяныч, передав вожжи снохе, слез на шершавый лёд, спытал атамана: