— Что за оказия? Подвернула ногу?

— А-а... Бодай бы сдохла! Не подвернула, а сломала.

— Або помочь?

— Езжайте! А я скорочко освежую и догоню. А где ж Анна? Отстала?

— И глаза б её, сучку, не видели!

— Пока управлюсь — подъедет. Погружу к ней мясо. Она одна. А вы с Василём поняйте! В Таганроге свидимся...

На третьем часу пути по азовскому льду, когда уже обозначился тёмной полоской северный берег, неожиданно снизились и стали расстреливать кавалерийские отряды и обозы два краснозвёздных «ястребка». Длинные очереди пулемётов секли, поражали без разбора. По колонне — исступлённые крики, плач. Бронебойные пули вонзались в скованную морозом твердь, взмётывая слюдянистую — напротив закатного солнца — крошку. Из выбоин просачивалась вода. Тихон Маркяныч огрел Вороную, погнал в сторону от дороги, следя за самолётами. На дальнем расстоянии унял лошадку, перевёл на шаг. А по истребителям охранники открыли огонь из автоматов, и они, сделав ещё один заход, канули в темнеющей выси.

Тихон Маркяныч повернул обратно, смыкаясь с беженским обозом. А Полина Васильевна всё молилась, хотя угроза миновала, — молилась, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами...

12

12

На следующий день по прибытии в Ростов, как и намечал, Павел Тихонович отправился в бывшую войсковую столицу, воспользовавшись машиной комендатуры.

Уже за городом повстречались отступающие армейские части. Новенький, довольно резвый и комфортный «мерседес-бенц» подолгу стоял на обочине, пропуская танки, орудийные тягачи, грузовики с солдатами. Шофёр-ефрейтор улучал момент, чтобы юркнуть мимо колонны и разминуться с теми, что двигались по шоссе навстречу, осуществляя неведомую передислокацию. Понурыми, неприязненно-суровыми выглядели «сыны Третьего рейха» в этот кочевой январский день.

В стороне, вдоль полей рысила черношинельная жандармерия. Попадались вразнобой обмундированные отряды добровольцев — кто в немецкой каске, кто в папахе, а кто ив... будёновке! Зато у всех на рукавах — коричневые повязки. Штабной шофёр, крепкий, толстошеий парень, знал толк в вождении и часто съезжал с шоссе, завидев вывороченные камни и воронки от бомб. Он безмолвствовал и лишь коротко отвечал, когда сидевший с ним рядом гауптман что-то спрашивал или делал замечание. Офицер комендатуры, будучи званием выше Павла, не счёл нужным вести разговор. Насвистывал мелодию не то из кальмановской оперетки, не то из какого-то американского фильма. Стычка с артиллеристом-фенрихом крепко вздёрнула самодовольного вояку.

В очередной раз, застряв в армейском потоке, едущие в «мерседесе» всполошились, когда в приспущенное стекло со стороны шофёра застучал небритый рыжий здоровяк, похоже, разогретый шнапсом. С трудом ворочая языком, он требовал уступить дорогу его трёхосному «мерседесу», везущему снаряды. Гауптман накричал на младшего офицера. Тот вспылил ответно, кляня штабистов, не знающих, что такое фронтовой ад, окопы и «катюши». Перебранка, несомненно, могла стоить фенриху погонов, но, к счастью для скандалиста, стронулась с места танкетка впереди и поневоле шофёр отъехал. Гауптман, обернувшись к Павлу, разразился бранью в адрес командиров, чьи подчинённые не соблюдают дисциплины, пьют, боятся русских и в итоге разваливают всю армию! Но самое главное, как считал глянцево выбритый, щеголеватый гауптман, — это паникёрское настроение, надломившее дух слабохарактерных офицеров...