За полночь вызвездило. В аспидно-чёрном небе серебряной кисеей светилась мелкая звёздная россыпь; точно свадебная брошь казачьей невесты, ярко сияли Стожары. Тихон Маркяныч, посланный атаманом сменить дежурившего у подвод Звонарёва, поглядывал на узоры созвездий, знакомые с пастушеских детских лет. А всё, что окружало здесь, на чужой земле, не манило, не влекло сердце. Тяжелел, обжигал лицо предутренний мороз. Пар, шедший изо рта, слоился на бороде инистой коркой. Чьи-то лошади, прикрытые попонами, тесно жались, переступая коченеющими на снегу ногами. Под валенками Тихона Маркяныча тонко повизгивал смёрзшийся наст. А по селу — перекатистый лай, грохот колёс, разъярённая ругань. Ближе к окраине — натужный рёв автомашин, танкеток... Непрошеная тоска сжала грудь. Представил старик своё подворье, крыльцо, прыгающую Жульку у ног, тихий огонёк лампы в окне... То, что прежде не замечалось, теперь, в отдалении, обрело несказанную притягательность. «Нет, должно, и помирать буду с родиной в глазах, — вздохнул старик и тылом рукавицы смахнул иней с усов и бороды. — Даст Христос, возвернёмся! Паниковать ишо рано...» И новое видение сладко коснулось души: над зацветающей высокой яблоней, облепленной бело-розовыми цветками, в солнечной неге мая роятся, умиротворяюще гудят пчелушки и черно-рыжие шмели...

— Беда, Тихонович! Забрали вашего коня, — ошеломил Звонарёв, от волнения немного заикаясь. — Не давал я! Вот те крест! Ругался с казаками! А они чуть плетей мне не всыпали!

Филиппа посадили на своего засёдланного жеребца, а твоего угнали!

— Как же это...

Тихон Маркяныч от горестного удара утратил способность говорить, только постанывал да крякал. В горячке обежал свою фурманку, к которой одиноко жалась Вороная. Не раздумывая, бросился в погоню, чтобы настичь воров. Но силы вскоре покинули старика, ноги утратили резвость. Он сделал ещё несколько шагов и остановился. Слёзы застлали глаза. Стоял, задыхаясь от гнева и обиды. Помнил с малолетства станичный закон: конокрада не миловать — забивать насмерть.

— Боюсь, и наших коней конфискуют! Там такие оглоеды! Чистые орангутаны! — не унимался Василий Петрович, оправдываясь и винясь перед стариком. — И про Степана им говорил, и упрашивал, и магарыч сулил — последнюю бутылку самогона не жалко! Нет... Банда налетела — раз, хвать. Слово поперёк — плетюганов, не то кулаками! Вот тебе и казаки!

— А почему моего? Почему твоего коня не взяли? — спросил наконец задрожавшим голосом Тихон Маркяныч. — Моя подвода не с краю.

— Филька указал! Ей-богу! Почему — не ведаю! Значит, таил какое-то зло.