— Не-а! Угрюмый, как колдун. Слушай... А ведь у меня нет паспорта. Немцы могут арестовать и бросить в концлагерь.

— Справки из беженского управления пока достаточно. Паспорт я тебе выхлопочу. Но бесцельно болтаться по городу не стоит!

— У-у-У! Какой ты командир! Я тебе не лошадь. Как ты ответил Сургучеву? «И жену себе подобрал...» Меня это обидело.

— Неудачно пошутил. Меня раздражают такие люди, как этот писатель. Чему радуется? Тому, что купил никому не нужную Библию. Какая разница, кто обучался по ней, Пушкин или дьячок?

— А ты Сургучева читал?

— И не собираюсь читать! Я занят ужином, — бросил Павел и разом опрокинул водку в рот.

— А я читала! Он — замечательный писатель, не уступающий Куприну, Шмелёву. Мой дед — газетчик. С детства любила рыться в его библиотеке. Как ты можешь оскорблять русского писателя?

Павел искоса, с недоумением посмотрел на Марьяну, подавил вспыхнувшее недоброе:

— Успокойся! Вот Бунин, тот другой. В прошлом году я оказался у него в гостях. Твёрдый духом. Правда, не любит казачества.

Марьяна взяла в руку бокал с мерцающим тёмно-бордовым вином, покачала его, забавляясь игрой бликов. Тоскующие большие глаза в опуши ресниц тоже влажно мерцали, становясь всё глубже и отрешённей. И вдруг испуганно вскинула голову:

— Как кровь! Боже, мне не по себе! Что-то случится... Моя прабабка была станичной гадалкой. И мне это передалось... Господи, спаси нас! — она быстро перекрестилась и попросила Павла: — И ты тоже!

— Сегодня тебя постоянно заносит! — оборвал он, доставая портсигар и подаренную атаманом Павловым серебряную зажигалку.

— Перекрестись. Беда близко! — твердила Марьяна.

— Чтобы стать посмешищем вот у этих... жрущих парижан? Оставь блажь! Нам пора. — Павел закурил, встал. Прихоти Марьяны начинали сердить.

Она допила бордо. И, неуверенно качнувшись на каблуках, сделала шаг, упрекнула с жалкой улыбкой:

— Я просила. А ты не послушал!

По дороге домой, на опустевших улицах вблизи Гранд опера, на станции метро «Кадетт», Марьяна молча плакала. Павел сначала ухмылялся, затем стал увещевать, что дурное надо гнать прочь. Не вспоминать о нём, чтобы не накликать. Она изредка кивала и прижималась к его плечу.

А на квартире уже ожидал секретный конверт, доставленный из штаба. Доктор Химпель, известив, что генерал Пётр Краснов в связи с ослабевшим здоровьем находится в отпуске, приказывал явиться в Берлин для срочной командировки.

И мелькнула ночь — короткая, точно скроенная из отдельных эпизодов, волнующих то силой сладострастия и нежностью, то предчувствием зловещего, непоправимого. Марьяна звала и звала его к себе, не жалея искусанных, опухших губ, и в молодом неистовстве не могла избыть безоглядного, негаснущего желания — перед разлукой. Павел также был горяч, отзывчив...