Неприязнь, закравшаяся в душу Павла при первой встрече в Ростове, в этот приезд лишь окрепла. Его раздражали услужливая улыбочка Доманова, семенящая походка, словоблудие. Служаке, не лишённому самолюбия, приходилось поневоле юлить, приспосабливаться. В Новогрудке уже находились офицеры-эмигранты куда достойней и авторитетней. Любой из полковников мог заменить его с огромной пользой!

Выборных атаманов станиц и округов собрал на совещание Науменко. Сродники-кубанцы встретили «батьку» раскатами аплодисментов и возгласами. На войсковом атамане, щеголяющем выправкой, по-генеральски изящно выглядела синяя черкеска с красными обшлагами, украшенная газырями и дорогим поясом. Для большей убедительности он навесил длинный кинжал в ножнах, также старинной работы. Маленькая голова в седой щетине, никлые — в масть — усы, заострённый нос, отчёркнутый складками щёк, придавали Вячеславу Григорьевичу вид кубанца, сочетающего и суровость, и озорство, и простодушную хитринку в глазах. Он долго стоял перед залом, склонив голову.

— Братья казаки! Господа атаманы! — зычно обратился Науменко, дивя молодым накалом голоса. — Рад безмерно видеть вас. После страшных испытаний мы вместе! На новой, временно закреплённой земле. Даст Бог, выбьем большевиков, переберёмся в отчие края. А покамест жить здесь, в Белоруссии. Вокруг неспокойно. В лесах партизаны. Жалят, як гадюки! И нам треба скорийше ощипаты цих бандюг, ворогов. Якшо мають воны храбристь... Благодаря Восточному министерству возникла Новая Казакия. Полкам воевать, биться с партизанами, а семьям обживаться. Нам помогают немецкие власти, наши союзники. И мы докажем делами право жить здесь. Освободим территорию от лесной нечисти. А затем заживём автономией. Любо, казаки?

— Лю-бо-о! Пра-альна, батько! Лю-ю-юб-о-о!

Атаманы свели голоса в дружном хоре. Тихон Маркяныч, морщась, внимал воплям, — трещала голова, и бурчало в животе. И раскаивался, что столь опрометчиво согласился представлять стариков от Сальского округа. Утром он переел капустных щей и, маясь желудком, искал глазами кратчайший путь для ухода. Атаманов в бывшей школе, как залома в пузатой астраханской бочке! Не ступить. И пришлось Тихону Маркянычу терпеть, пока говорил Науменко. Под шумок старик вскочил и, тыча перед собой костыликом, слыша поругивание, выбрался в коридор, припустил к выходу. От нужника возвращался уже гуляючи, любопытно поглядывая по сторонам.

День выстоялся жаркий. Прощально догорала сирень. Пожухлые гроздья источали терпкий запах. А рядом свежестью окатывали сосны и ели, на кончиках лап уже выметавшие светло-зелёные побеги. Под стволами их валялись прошлогодние сухие шишки. Соседство молодого и тленного навело Тихона Маркяныча на грустные размышления. Катилась жизнь под крутую горку! И по всему помирать придётся на чужбине. Он чутко прислушивался к новостям и опасался, что Красная армия начнёт наступление. А стало быть надо опять давать деру! Так гонят в степи охотники бирючиную стаю, упуская из виду, давая передышку, и вновь беря в оцепление... К совещанию атаманов старик потерял всякий интерес. От них зависело не многое. И дураку было понятно, что поселили казаков в партизанском краю неспроста, а для охраны немецких тылов. Чужая земля, чужие дома. Немилый болотистый край. Только дух казачий да воля спасают!