— Гиблые края! — не унимался старик. — Май, а ишо холодно! Туман да сырь болотная. Из-за лесу солнышка не взвидишь!

Лаврушка поддёрнул на плечах карабин и свой допотопный кавказский дробовик, возразил, смешно поднимая верхнюю губу:

— Как же! Спёкся вчера, когда с поля валуны таскали. Ох и каменьев! Цельную крушню[64] накидали. А земля — холостая, не то что у нас, в Новопавловской. У нас землица, что ночка! Из одного зерна по три колоса родют. А всё одно хозяйство поднимем. Большевики далеко. Баб много. Чего немцы не дадут, у местных отнимем. А лес — знатный! В нём даже ведьмеди водятся!

— Ведьмеди? — оторопел Тихон Маркяныч и тут же дал волю гневу: — Далдон! Потеха ему... На кой хрен тобе ведьмеди? Ты про партизан помни, про убийц своих. Вон, приголубили твово сродника, казака на загляденье, а кого за ним? Один Господь знает. В степу врага видать. А тута, в лесу, кажин пенёк стреляет!

8

8

Поздняя любовь, затмив всё другое, выхватив из коловерти войны, не смогла, однако, сполна завладеть Павлом Тихоновичем. Он ощущал себя счастливым только рядом с Марьяной. Ему нравилось покупать ей подарки, всячески баловать, болтать о чём угодно, подолгу хмелеть в объятиях. Лейтенант вермахта Шаганов, прикомандированный к штабу Добровольческих сил в Париже, спешил со службы домой, поднимался по истёртым ступеням лестницы на мансарду, полнясь радостью и тревогой: всё ли в порядке, ждёт ли любимая?

Он был слишком опытен и немолод, чтобы наивно верить в бесконечность этого счастья. Сейчас оно светилось полным накалом, и ни к чему гадать о дальнейшей судьбе. Он — любил! И без сожаления прощался с прежней холостяцкой волей, гулевой жизнью, изобилующей встречами и мимолётными романами. Он нашёл женщину, с которой ему было лучше, интересней, чем с другими.

И Марьяна, молодая и своевольная, в полноте своего женского всевластия редко оглядывалась назад, жила настоящим. Но в дневные часы одиночества, когда бродила по окрестностям Монмартра, ныряла в магазины, ожидала прихода Павла, — обжигающе проносились в памяти недавние беды. В недосягаемой дали остался Ростов, где жили её муж-инвалид, родители, взявшие к себе сынишку. О нём она думала и скучала постоянно. Ощущение своего ребёнка, доброго и рассудительного мальчугана, не меркло! И от мысли, что она, она бросила его, захватывало дух. И осуждала себя с болезненной прямотой: бесстыдница, беглая мамаша, ушибленная любовью... Но трезвела, снова подчинялась своей страсти! Ведь только чудо могло соединить их с Павлом в разворошённой Европе, помочь вновь отыскать друг друга. Впрочем, и в эшелоне, везущем казачьи семьи во Францию на оборонные работы, и во время скитаний по дороге из Нанта в Париж она твёрдо верила, что в управлении по делам русских беженцев подскажут, где его найти. Один из чиновников, старый волокита, проникся к ней участием, неделю морочил голову, обещая узнать адрес «жениха». А затем как бы случайно завёз её к себе на квартирку. Попытка возобладать кончилась печально — норовистая красотка выбила два качающихся резца. Больше в управление она не показывалась. Только оставила письмо. И в полной безысходности приютилась в ночлежке при русской церкви Александра Невского. Здесь, под православными крестами, и нашёл её Павел...