За дощатой оградой окучивала картошку сухопарая баба, внаклонку орудовала мотыжкой. Тихон Маркяныч уткнул посошок в песчаную почву, положил руки на забор, наблюдая.

— Не тяжко тобе, касатка, одной? Могет, подсобить? — затронул старик шутливым тоном. — Либо дожжок перепал? Земля сыпучая.

Белоруска выпрямила спину, обратила своё потное покрасневшее лицо, усыпанное веснушками.

— Робить можно, — ответила сквозь зубы и так остро, враждебно посмотрела на казака, что он посмурнел. Видно, имела на то причину. Наверняка кто-то из родных партизанил.

Тихон Маркяныч присмотрел в конце двора, под кустами цветущей калины, лавку. Подле неё пестрели фантики. По вечерам в укромном уголке похоже, ютились пары. Старик долго смотрел на белые шапочки соцветий. Вспомнил супружницу Настю, как парубковал, охапками ломал сирень и приносил ей... Слёзы замутили взгляд. И вдруг за спиной, в гущине калинника, щёлкнул соловей. Подал голос и умолк. Тихон Маркяныч разочарованно вздохнул. Он смолоду не пропускал соловьиной поры! Знал, где певуны гнездятся, и поручал сыновьям их охрану. Особенно волновал один, заречный. Распевался он в первые потёмки. А ближе к полуночи начинал с простого коленца, выщёлкивания на два тона. Исподволь переходил на россыпь, чокал ярче и отрывистей, до предела накалял голосок! И внезапно замирал, перебивал на другой манер, нежно высвистывал, катал в горлышке серебряные горошины...

Из двухэтажного здания освобождение высыпали атаманы. Поднялся галдёж. И Тихон Маркяныч, опасаясь, что без него уедет в Козьмичи местный атаман, недолюбливающий старика, зачикилял на улицу, запруженную повозками и лошадьми. Он приблизился к воротам одновременно с автомобилем, из которого вылез полковник и статный есаул. При мысли, что он скидается на Павла, заныло сердце. Этот офицер как назло втиснулся в толпу. Тихон Маркяныч двинулся за ним, сталкиваясь, ушибаясь, глядя вперёд.

Его Павел стоял в кругу офицеров рядом с полковниками Семёном Красновым и Кравченко. От волнения у Тихона Маркяныча поплыло в глазах. Он неотрывно смотрел на сына, пробирался к нему, пока не натолкнулся на крепкого хлопца, стоящего в оцеплении. Старик подался в сторону, обходя, но конвойный ухватил его за ворот мундира:

— Ку-да-а? Тебя, дед, не звали!

— Сын там... Мой сын! — возмущённо выкрикнул он, ворочая плечами.

— Не бреши! Должно, к полковнику с просьбой?

Тихон Маркяныч заблажил, как утопающий:

— Па-аня! Па-аня-я! Сынок!

На площадке крыльца, где стояло командование, старика не услышали. Он снова стал кричать, биться в могутной руке охранника, привлекая внимание. Наконец подошёл усатый подхорунжий, выяснил, в чём дело. Павел Тихонович, как только доложили, глянул сверху и тотчас узнал отца. Перед есаулом, сбежавшим с крыльца, атаманы уважительно расступались, гадая, почему он радостно улыбается. Охранник пропустил старого казака. А у того, очевидно, все силёнки ушли на борьбу. Он шагнул навстречу, налёг на посошок, предательски хрустнувший под тяжестью, и упал на колено. Сын с ходу подхватил его, обнял, как ребёнка...