Полина Васильевна по случаю вселения свёкра истопила баню. Он мылся часа два, охая и ахая, томил больную спину, парился до младенческой розовости кожи. Сморённый угаром, старик натянул в коридорчике чьи-то кальсоны, на время позыченные снохой, и вышел во двор, теребя свалявшуюся мокрую бороду. По-хозяйски огляделся. Места много. Вокруг двора — пьяная изгородь, в щели — свинья пролезет. У ворот кособочится телега без дышла, чтоб не украли. Позади сарая сушатся дрова. Возле стога сена криво-накося обнялись снопы прошлогодней конопли, до которой не притронулись хозяйские руки. Дальше тянулся огород до самого леса. Полина с подругой вскопали деляну, посадили ведро картофеля. На комкастой торфяной грядке красовались клиночки чеснока. И вновь взгляд старика упёрся в тёмно-зелёную стену елового леса. Островками белели чахлые берёзки. Тихон Маркяныч подумал о хозяевах этого двора. Тоже спугнула людей война, а может, в партизанах. Нет, не милым было всё вокруг, а случайным.

Треск винтовок и автоматные очереди схлестнулись разом! Тихон Маркяныч, наслушавшись правды и небылиц про партизан, догадался, что к чему. Дунул в одних кальсонах в избу, схватил карабин, напугав накрывающую на стол сноху и Пелагею, сучившую на веретене козью шерсть. Уже на улице передёрнул затвор, впритруску засеменил к околице. С подворий выскакивали терцы с винтовками и обрезами, ружьями, а детина в поповской рясе, похоже дьякон, летел чёрной тучей, сверкая, точно молнией, старинной шашкой. Пока добежали до заставы, перестрелка оборвалась. Один из караульщиков, ширококостный казачина в летах, лежал в лужице крови, затихал в смертельной судороге. Остальных четверых Бог миловал. Всей толпой кинулись вслед нападавшим. Углубились в угодья Бабы-яги, набрели на болото в коростных ивушках и ольшанике, с пузырящимися вонькими плешинами жижи, — и опомнились. Озираясь по сторонам, крадучись побрели назад, в деревню.

Тихон Маркяныч, застыдившись своего голотелесного вида, приотстал. К нему присоседился низкорослый, головатый неунывака Лаврушка. Он озорно поглядывал на седобородого деда в кальсонах, на его исхудалое тело со складками кожи на боках и спине и услужливо нёс отдающий смазкой карабин.

— Рази ж это жисть? — бормотал Тихон Маркяныч, озябло передёргивая острыми плечами. — Кинули в самое пекло партизанское! Тута из-за каждой сосны по два дула торчат. Чистые башибузуки! Вот и напустили немцы казачьи полки. Вот для чего сослали!

Лаврушка щерил малозубый рот и слушал. Его распухший красный нос шелушился и походил на клоунский. Во всём облике этого зрелого терца было что-то детски простодушное, пастушеское.