– Не асгаваивай с ней! Тя там оцы здут! Пшёл в загон!

И она снова умчалась в дом. Он не решился входить дальше в мир женщин, ведь здесь было такое солнечное утро, а в том мире бушевал снежный буран, – и попятился от кормящей матери. Но как же исключительно больно – слушаться приказов этой скотинки! Но тут со склона за углом дома сбежала Хельга с овечьей костью в руке, а за нею – Бальдюр, который требовал отдать ему кость: из одной ноздри у него свешивалась весьма зимняя сопля, а левая нога была боса: «Отдай! Моё! Это моя лошадка!» Позади них бежала Юнона, она радостно посмотрела на Геста, а потом – на гостей у стены дома. Хельга бросила на Геста влюбленный взгляд – по привычке, а затем, как и собака, посмотрела на чужую женщину, и молниеносно придала своему взгляду холодность, потом помчалась в дом, а разревевшийся Бальдюр – за ней. Гест нагнулся к собаке, взял за шкирку, ласково потрепал и почесал, и наконец спросил женщину с ребенком:

– А ты здесь будешь жить?

Минуло несколько долгих глотков, прежде чем она отняла ребенка от груди и вытерла ему щеки углом одной из своих шалей, а затем положила его на плечо и пару раз легонько похлопала по белопеленочной спине.

– Я нигде не могу жить. Где у вас тут лучше всего в море утопиться?

– А?.. В…? Нет, э… это нельзя.

– Ничего мне нельзя.

– Почему эти бабы на тебя так злятся?

Тут под солнечным небом раздался тихий звук отрыжки, и она положила ребенка себе на колени, шмыгнула носом и стала механически и монотонно укачивать его, а потом спросила Геста:

– Ты его сын?

– Нет. Точнее, он мой третий отец. У меня есть еще два других. Один умер, а другой… он торговец.

– Правда? Хорошо иметь троих отцов. У большинства их всего двое.

– А? У большинства двое?

– Один по крови, другой по бумагам.

– А у него… сколько отцов? – спросил Гест, кивнув в сторону маленького мальчика, качавшегося в объятьях женщины-моуфридницы.

– У Ольгейра-то? Никого у него нет.

– Никого? Почему?..

Но дальше он ничего сказать не успел, потому что из дома выбежала сияющая красотой Хельга. За это лето она подросла на целый подбородок, и у нее стали обозначаться груди. Худая как щепка, импозантная, она была похожа на смычок, сулящий в будущем превратиться в скрипку. Ей более-менее удалось подавить на своем лице выражение обожания, она несла котомку пастушка и сейчас кинула ее ему. Гест поймал мешочек у своей груди и почувствовал, что там лежат какие-то маленькие кусочки еды. Эта котомка была особенная, потому что изначально она была мочевым пузырем быка – вполне возможно, что и отца коровы Хельги, тезки хозяйской дочери с Нижнего Обвала, той самой коровы, которая поддержала жизнь маленького мальчика в обрушенной лавиной Перстовой хижине. И эта сумочка была единственным, что покойный Эйлив передал сыну, когда тот начал свою жизнь на Нижнем Обвале.