– Вот уж эта потаскушка окаянная! Фу!

– Где он? – послышался голос старой Грандвёр.

– Ушел. Пропал. Трус несчастный.

– Куда он пошел?

– Сказал, лодку искать. Я спрашиваю: чтоб ее перевезти?

– А сколько ему лет?

– Мальчику-то? Сама слышишь: только что родился остолоп! Во время окота овец! Черт рогатый с красным пятном.

Хозяйка сейчас вернулась и, проходя мимо постели Геста, прибавила:

– Эй, вставай, кому говорю!

И она вновь умчалась, тряся фартуком и вея юбками, а ребенок все продолжал плакать где-то в передних помещениях – в гостевой? У супругов появился внук? Или внучатый племянник? И они не хотели брать его в дом? Из-за того, что то место уже было занято Гестом? И места для новых ртов здесь не было? Но ведь он мог бы заработать еще денег и заплатить за свое прожитье. И тут он вспомнил о той славной купюре – пяти норвежских кронах, где же они? Он встал, всклокоченный, невыспавшийся, и притянул к себе штаны. Да, они по-прежнему в кармане. Юный работник снова рассмотрел купюру – какая роскошь, какой билет в другой мир, в новые времена… Но тут в дверях снова показалась хозяйка и с небывалой силой обрушилась на него сквозь пронзительный детский плач:

– Чтоб ты после дойки валандался на Косе – нет, так дело не пойдет, твои обязанности – здесь!

– Но, может, она пригодится, – раздался голос старухи, которая явно имела в виду девушку, эту Моуфрид. – Например, она вам с дойкой может помогать.

– Я ее к овцам близко не подпущу! Она здесь не останется! – прогремела Сайбьёрг, затем скрылась в коридоре, бормоча: – Вот уж потаскуха чертова.

Гест напялил на себя одежку, натянул башмаки, затем метнул взгляд вглубь бадстовы, туда, где сидела вязальщица, и спросил:

– А ты знаешь, что такое французифилис?

Спицы на мгновение замерли, а она метнула взгляд через разделяющее их изголовье кровати, а затем вновь взялась за работу. Через один выдох она ответила:

– Язва греха.

– Язва греха? – задумчиво повторил мальчик.

– Всеблагой умеет наказывать.

– А где появляются такие язвы?