– Где всего приятнее, там больше всего и саднит.

Гест долго смотрел на этот старый оракул – и в это время представлял себе ту алую адскую дубинку и блестящий сок, точившийся из ее волдырей, прежде чем она извергала из себя белое. У французов – французифилис. Но он-то не француз. Зачем тогда эти, в башмаках, так сказали? В передних комнатах ребенок разразился новым шквалом плача, избавив мальчика от этих дум. Наконец он отважился задать новый вопрос:

– А кто такая эта, которая?..

– А, это несчастье. Она приходит раз в семнадцать лет.

Он какое-то время рассматривал ее – сгорбленную женщину с шалью на плечах, которая двигала спицами, словно играла на каком-то чудно́м восточном ударном инструменте. При взгляде на нее у него всегда возникали в уме картины сновиденческих пейзажей, поросших лесом холмов, нездешнего неба и спокойствия.

В ней было что-то немного чужеземное – может, в этом и была причина того, что он понимал только половину из всего, что она говорила. А сейчас она что имела в виду? Несчастье?

– Потом поймешь.

И так они сидели вдвоем в бадстове еще семнадцать секунд, без слов, и вновь ощутили между собой ту связующую нить, которую ни один из них не понимал, но которая была сплетена из того факта, что они оба остались в живых после снежной лавины.

Глава 22 Грудь с молоком на утреннем солнышке

Глава 22

Грудь с молоком на утреннем солнышке

Гест не посмел пойти в кухню и попросить себе еды. Гром кастрюль, доносившийся оттуда, хорошо давал понять, какой огонь бушевал в душе у хозяйки. Он услышал, что Сньоулёйг, ее дочь, вроде бы, тоже ругается за компанию с матерью и раздувает угли. Зато он украдкой заглянул в гостевую, выходя по коридору, но там никого не было. Он шагнул в сияние дня и сразу заметил, что за быстриной фьорда шхуна «Марсей» исчезла от причала. Без нее Коса была как безголовая курица. Что такое? Они уехали? Это был сон? И больше не будет еще таких дней, еще бочек, еще купюр?

Тут он услышал за спиной звук дойки и обернулся. Низко у стены дома сидела девушка Моуфрид – та самая, с синим жилковатым носом, серыми глазами и фиолетовой шеей, – прислонившись спиной к гнилым доскам, а ребенка она обхватила своей сильной рукой и кормила грудью. Этот орган высился куполом над маленькой темноволосой головкой, сливочно-белый и восхитительный на вид, сверкая на солнце как молочное желе – сияние плоти посреди сгибов шерстяной шали, в которую куталась эта круглолицая женщина. Гест был просто ошеломлен. Разумеется, и он когда-то принимал такое угощение. Сосал грудь собственной матери, но это воспоминание лежало раздавленное под снежной лавиной времени: согласно логическим машинам своего ума, он никогда не знал родной матери, только приемную. Правда, та рассказала ему, что в первые два года жизни у него была мать, – но разве то, что человеку рассказали, сравнится с тем, что он помнит сам! Он не помнил никакой другой матери, кроме экономки Маульфрид, Маллы, которая сейчас не просто безвыездно застряла далеко-далеко в позатом фьорде, а отправилась еще дальше: за семь гор в какую-то другую жизнь.