И может, как раз в силу всех этих причин он не мог оторвать глаз от этой женщины, которая, к тому же, носила такое имя – Моуфрид. Это было так удивительно похоже на имя Маульфрид. Молодая женщина подняла глаза, увидела мальчика и глядела на него до тех пор, пока его взгляд не соскользнул с полуголой груди вверх и не встретил ее глаза, в которых серо светилась та же вялость, что и ранним утром, когда он увидел ее на краешке кровати у Лауси в гостевой.

– Ты… – он толком не знал, как закончить свой вопрос, и почти сдался: – Это твой ребенок?

– Да.

– И… ты… ты куда-то идешь? На Сегюльнес собираешься?

– Нет.

– А откуда ты?

– Я батрачила у Стейнгрима в Перстовом. До вчерашнего дня.

Голос у нее был жалкий, словно крик гагарки, только что расставшейся с супругом.

Этот разговор позволил Гесту на шаг приблизиться, и теперь он мог лучше разглядеть, как ребенок сосет грудь. Ее купол опрокидывался в маленький рот, словно заходящее солнце. Которое сосут вечно движущиеся уста волн, и оно слегка вздувается там, где его контуры встречаются с морским горизонтом. Как ребенок знает, что это надо сосать? Кто научил этому такого младенца? Значит, человеческий род в сущности не отличается от овец? Ребенок мусолил сосок, как ягненок. Ведь Сайя как раз с ягненком его и сравнила? – Это мальчик? – спросил Гест, уже стоя над матерью и ребенком, не в силах оторваться от этого чуда. Ребенок питался матерью, как вошь, как блоха, как кровососы фруктовых земель, о которых ему рассказал его друг Магнус.

– Да, – ответила она, шмыгнув носом. – Ольгейр.

– А тебе не больно, что он…?

– Нет, нормально.

Тут из коридора вынырнула Сньоулька, процокала своими телячьими зубами во двор и громко позвала: «Хегга!» Затем она вышла на солнце и как следует поморщилась, а потом снова позвала, сплюснув глаза и обнажив верхнюю челюсть: «Хегга! Бальдюр!» Где-то тявкнула собака, но дети не объявились, и она фыркнула себе под нос и повернулась, но тут заметила Геста и кормильщицу у стены, и еще пуще запфыкала, сделала шаг по направлению к Моуфрид и бросила ей:

– Таскуха нисясна!

После этого она плюнула в кормящую мать. Моуфрид инстинктивно принялась защищать ребенка и отвела одно плечо от стены дома. Желтоватый плевок светлого оттенка приземлился на ее головную повязку прямо над левым ухом и затем чуть-чуть стек по направлению к нему. Геста передернуло, он ощутил желание защитить мать и сына в священную для них минуту, увидел в своем воображении, как его рука отгоняет Сньоульку, услышал собственный голос, который велит ей убраться прочь, – но сам так и стоял, не шевелясь и ничего не говоря, бессильный против такого напора. Тут Сньоулёйг повернулась к нему и резко проговорила: