– Бабушка говорит, тебя овцы ждут. Их уже давно подоили, – сказал красивый смычок, а затем зло покосился на Моуфрид и ее ребенка.

– Ну?

Гест подозвал собаку и отправился вниз по склону от хутора, от двора в сторону загона для овец, стоявшего чуть поодаль и вниз по обвальному склону, но задержался у одной кочки и оглянулся. Женщина все еще сидела перед домом, укачивая ребенка. В чем была причина? Почему они все так плохо относились к молодой матери? Затем он повернулся и побрел со своей котомкой за Юноной, к тринадцати овчушкам, которые ждали его в загоне, и ему не терпелось пообщаться с ними. Ведь эти замечательные существа без сомнения превосходили в развитии всех этих баб с хутора.

Глава 23 Тринадцать овечек и шхуна

Глава 23

Тринадцать овечек и шхуна

Он побрел со стадом по запутанной овечьей тропе вокруг Мертвяцких обвалов и на Сегюльнес в надежде снова увидеть «Марсей». Наверно, они ушли на промысел. Они должны вернуться. Эта сказка не могла длиться всего один день.

Затон был гладок от штиля за мысом. Но перед мысом в свои права вступал ветер с моря и взбивал поверхность воды до голубизны, отдельные волны плевались белым. Когда в этой части страны на фьорд светило солнце, нарушалось температурное равновесие между морем и сушей. Суша нагревалась и притягивала воздух от холодного моря; в итоге ветер с моря всегда начинал дуть незадолго до полудня и не унимался до вечера, когда солнце садилось в глубину и суша снова холодала. В большом просторном Эйрарфьорде ветер в погожий день мог выдаться фактически ураганный, потому что фьорд далеко врезался в сушу, а там жара была даже больше, чем у берега. Таким образом, фьорд превращался в гигантскую трубу, которая все втягивала. Если в таком потоке ветра распустить парус, то корабль в рекордный срок относило обратно в гавань, откуда он вышел. По этой причине те, кто хотел выехать оттуда, должны были вставать рано, до того, как задует ветер с моря.

А Сегюльфьорд располагался слишком далеко на краю острова, был слишком короткий, слишком гористый, чтоб всасывать в себя ветер с моря, так что он часто превращался в оазис штиля среди всех этих исландских пустынных ветров, которыми изобиловали солнечные дни на севере страны, так что для мореходов могли вызвать затруднение заход на рейд и выход с него. Но многие надеялись, что это неудобство вскоре исчезнет, потому что наступает эра пароходов, в то время как другие считали, что эти «туманоходы» – всего лишь веяние моды.

Гест устроился в зеленой ложбинке высоко на склоне за Сегюльнесскими скалами, там, откуда открывался вид на весь север до самого острова Грамсей. По поверхности моря бегали какие-то малопоплававшие паруса, но сказочной норвежской шхуны было не видать. Они помчались на родину? А может, отправились еще за бочками? Как раз под скалами против ветра шла шхуна, легкая на радостных волнах, очевидно, акулоловное судно, отправлявшееся на промысел трески. Лауси рассказывал ему истории о том, что Эйлив, его отец, был «самым славным мореходом-акулятником в наших краях», а сам Гест после лета на французском паруснике получил пожизненный иммунитет против мореходства. С точки зрения мальчика, на Косе существовали три типа людей: 1. «Крабы сухопутные» – те, кто постоянно страдает морской болезнью. 2. «Крабы мокропутные» – те, кого на море тошнит только первые три дня, а потом уже не тошнит никогда. 3. «Дуреморы» – те, кому тяжело находиться на суше, и они пьют, чтоб устроить внутри себя качку и шторм, и отдают швартовы, блюя.