Такой плач подступает, когда все кончено, – и прежде чем все начнется.

Равным образом и она, Сусанна Й. Йенсен, была незнакома с такой ролью: утешать такого окровавленного мальчика, совершенно чужого, – она, всю жизнь прожившая в мире деревянных домов, не имевшая обязанностей по отношению к кому бы то ни было, кроме пасторши и ее дочери. Но она недавно оказалась посвящена парусам и морю, омыла свою душу в бочке с селедкой, а свое тело – в смертных простынях, и в этот миг ей выпало стоять в этом коридоре перед открытыми дверями, полными послеполуденного солнца, на третий день без дождя – стоять и быть надежей и опорой для него, этого пастушка из-за фьорда. Она погладила его по спине, по голове, наконец предложила зайти в кухню к Маргрьет, отпустила его и заглянула себе в душу – и увидела следы крови и размазанные сопли на кофте, но не стала их счищать, затем нашла тряпочку, намочила в ведре с водой, стоявшем на низенькой табуретке у рукомойника, и подала мальчику, – но тотчас заметила, что он сейчас не в состоянии совершать много движений, и сказала: «Позволь мне», успокоила его, положив левую руку ему на плечо, и смыла кровь с его лица, осторожно проводя по нему тряпкой.

Он чувствовал себя так, словно с оконного стекла соскоблили изморось: зрение мало-помалу вернулось к нему после потрясения, и он начал рассматривать лицо женщины, пока она стирала кровь с его щек, подбородка и шеи. И сейчас в нем пробудились новые ощущения, ведь он никогда не стоял так близко к такой женской фигуре, даже почувствовал, как от нее исходит любовь: пышет с алых щек, наполняет алые губы и искрится в голубоватых глазах – она вся полна жизненного жара и жизненной страсти. И постепенно он ощутил, как в его крови поднимается волна, из пучины выплывает небольшой кит, и вот все забурлило, проснулись неизведанные чувства.

Она представала его взорам подобно склону горы у хутора, где он жил: он смотрел все вверх и вверх, и выше, вверх от этих губ, вверх от этих щек, здесь могло бы быть пастбище для стада в тысячу и более голов, высоко под этими глазами он был бы непрочь заснуть вместе с собачкой Юноной и тринадцатью овчушками. Да, под этими лунно-белыми щеками его кровь вздымалась как море: высокая приливная волна мочила даже самые сухие его мысли, пока она не улыбнулась ему жалостливой улыбкой, не взяла его голову руками и не поцеловала в лоб, словно понимала, что в нем бродят мысли, посвященные ей, которые, впрочем, лучше и не вынимать на свет. Он уловил это ее послание и сейчас увидел за этим лицом корабль: штаги и реи, паруса, подобные горам.