Наконец дуэт комиков оставил попытки задеть Геста и возобновил предыдущий разговор, полностью посвященный вчерашнему застолью: кто первым вырубился, кто кого подцепил да кто кого побил. Как будто прошла целая неделя – они говорили об этом пиршестве как о давно минувшем событии. Как уже говорилось, ни Ханса, ни Бальдвина на свадебный обед не пригласили, а вот Тони там был и почти все знал.

– А кто этот щекастый, у которого такой цилиндр как труба?

– Это Копп, папин приятель. Торговец с Фагюрэйри, – ответил Тони.

– Ничего себе – такой толстый и шикарный! – сказал Бальдвин.

– Да, папа говорит, его так разнесло.

– Постой-ка, он ведь у вас ночует?

– Да, только он уехал – они уехали, папа с ним.

– В Фагюрэйри?

– Да. Они на пароходе поплыли, на норвежском.

– А тут вчера и пароход был?

– Да. Правда, это был парусник, но с паровым двигателем. Очень быстроходный.

– Я это пропустил. А что они затевают?

– Копп хочет начать промысел селедки и разместить его здесь.

– Вот как?

– Да, сейчас они видят в этом выгоду.

Несмотря на юный возраст, по натуре Ханс и Бальдвин были консерваторами, как юмористы, они привыкли иметь дело с постоянными величинами – миром, каков он есть и был всегда. Поэтому всяческие перемены были им неудобны: смех – первая жертва любой революции. И сейчас лица приятелей приняли неописуемое выражение: «Надо ли им воспринимать всерьез всю эту возню с селедкой?» – А когда это будет? – спросил Ханс.

– Я слыхал, как можно раньше.

– А разве он не акулу промышляет?

– Да, но он говорит, что будущее за селедкой. Он и папе это говорит, но мой старик упрям. Хотя сейчас он тоже уже во всем этом крутится.

– Да, сейчас все крутятся как вертушки.