Он прошел на Норвежский причал и увидел, что шхуна и все суда Сёдаля исчезли: у норвега брачная ночь выдалась короткой. Затем он поспешил к Аквавыти, но там все спали мертвым сном, точно так же, как и в Мадамином доме. Он бродил по Косе, всеми покинутый. Народу на улице было мало, и за работой – мало, не считая норвежцев – плотников и бондарей, которые трудились не покладая рук за приоткрытой дверью склада: от них потоком выходили бочки, открытые, без крышек, их расставляли на сельдезасолочном помосте двое подростков, и Гест смотрел, как эти бочки заполняются там дождевой водой.

С неба ничего не лилось, но сама атмосфера была как будто напитана осадками; глаз не видел капель, пока они не проступали на шерстяной материи пиджака. Он почувствовал, что у него промокли плечи и спина, и укрылся в лавке.

– Ну, ты так и будешь ходить в костюме для конфирмации до самой свадьбы?

И хохот. Это Бальдвин Пухлый.

Они, как обычно, торчали в лавке – великие башмаконосцы Ханс и Бальдвин. Она была их главным местом действия, здесь они узнавали все истории и то множество сведений о разных лицах, которое служило им духовным топливом, на все лады славословя и расхваливая этот магазин, семейство Трюма, а по большей части – самого Тони (сидящего за прилавком обладателя красивого подбородка – сына самого торговца), они сделались в лавке желанными гостями и угощались за счет товарищества «Крона» рюмочкой-другой и печеньем – и это при том, что Тони был еще более сквалыжным угощателем, чем его отец-торговец. Тому, кто покупал у него рюмку бреннивина, она обычно отмерялась с такой скрупулезной скупостью, что ее нельзя было ни назвать полной, ни пожаловаться, что налили лишь половину. Гесту больше всего хотелось развернуться в дверях и уйти, но он настолько промок, продрог и проголодался, что решил смириться и вошел в царство насмешек словно селедка в сеть.

– А я раньше не видел, чтоб сиротинушка убогая с бантиком ходила!

– Хо-хо-хо, – захохотали они.

Гест прошел прямо к прилавку, достал десятикроновую купюру и попросил кандиса[143] на одну крону. Бумажные деньги уже вошли в употребление, и лишь неделю назад торговец снял запрет на них в своей лавке, – но до первого исландского минимаркета было еще далеко: здесь нельзя было купить ни стакан кофе, ни кусок хлеба, лишь муку в кульке да кофейные бобы в мешках. Острословы ненадолго прикусили языки: у них самих купюр в карманах не водилось, но быстро нашлись и обрушили на мальчика град насмешек, пока Тони отпускал ему кандис. «Ты ведь не дашь ему все пособие от общины на сласти прососать?» Гесту такие реплики были как с гуся вода, за последние недели он и не к такому привык, к тому же он теперь был человек конфирмованный, и у него были более масштабные заботы. Значит, его мечте о купеческом житье конец? Ему никогда вновь не стать Коппом? Он засунул сдачу в карман, забрался в угол и стал там сосать свой завтрак. Что-то подсказывало ему, что надо еще подождать здесь, тем более что в лавке погода была не дождливая.