Тут до торговца что-то дошло, он вытаращил глаза и тяжко вздохнул, немного помолчал, затем склонил голову и немного подержал ее на своей вытянутой руке, которую так и не убрал с плеча мальчика, и наконец сказал:

– Эйливссон?

– Да.

– Гест Эйливссон?

– Да. А ты – Купакапа.

Купакапа. Торговец сартикулировал это слово губами, но из его рта вылетел только тихий звук зевка. И тут из дома раздались громкие голоса и заиграла гармонь. Начинались танцы. А Гест все не сводил глаз с лица напротив себя, этого зевающего вислощекого облика мягкости и человечности, этого лица, которое так долго было для него небесным ликом в ту пору, когда непогода была к нему несурова, а его жизнь была в надежном убежище. Когда он верил, что он и впрямь – сын торговца, один из радостных детей мироздания, один из счастливчиков, житель мира деревянных домов. Тогда это отеческое выражение лица значило для него все.

Губы торговца повторили слова, а его глаза мгновенно наполнились пьяными слезами, которые затем покатились на щеки и вниз, мимо битком набитых подглазных мешков, и далее по щекам, пропахшим аквавитом. Так он стоял некоторое время, давая своим чувствам течь за воротник перед лицом Геста и Бога, перед лицом ночи и фьорда, перед своим пропащим, но горячо любимым сыном, а потом сделал третью попытку произнести слово «Купакапа», и тут ему удалось произнести это слово так, что его отзвук донесся до Геста сквозь танцевальную музыку в доме. И за словом последовала церемония: торговец Копп повернулся своим туловищем, так что левая рука качнулась в сторону Геста, словно он хотел прижать сына к себе, но поскольку правая рука все еще застыла в горизонтальном положении на плече мальчика, ему не удалось сделать это – не удалось обнять его и прижать к себе, – вместо этого он держал его на расстоянии вытянутой руки, застыл на такой дистанции, продолжая плакать и бормотать волшебное слово:

– Купакапа…

Но тут собутыльники торговца закончили танцевать и приблизились к нему, голося, Гест смотрел, как они оттаскивают его прочь от него, в дом, где веселье. Задняя дверь закрылась за ними, и Гест остался стоять один в августовской ночи с белым бантиком в черной темноте.

Глава 32 Сейчас они видят…

Глава 32

Сейчас они видят…

Он проснулся под сложенным парусом в том углу Норвежского склада, куда сваливали всякий хлам, все еще наряженный для конфирмации, продрогший и голодный. Августовская ночь была такая же зябкая, как и светлым-светлая июньская, хотя первая, из-за темноты, казалась теплее. Его разбудили крики на норвежском и лязг инструментов и железок, которые волочили по полу. Он незамеченным вышел через заднюю дверь и вошел в серое царство, сельдяное и сырое: дома и корабли поглотила морось.