– Я все это забрала из того дома, – пояснила мать Джуди, продолжая рыться в вещах, пока не откопала то, что искала. – Вот! Ты ведь брала этот норковый палантин, когда ходила на собеседование со своими работодателями?

– Брала. Но в итоге так его и не надела. – И снова Клара почувствовала ненависть к себе из-за собственной, порой совершенно излишней, приверженности к честности и точности. Вот только правду насчет Артура и его приступов насилия она матери Джуди рассказать так и не смогла. Хотя, если бы та сама спросила ее об этом, она бы все-таки рассказала. Вот только станет ли она спрашивать?

– Хочешь его взять? Мне это было бы очень приятно.

– Спасибо.

– И еще вот эти туфли.

– А эти я и впрямь надевала, – с удовольствием сообщила Клара. – И перчатки тоже.

– Она мне рассказывала. Она так гордилась тобой, правда, гордилась. Я знаю, она бы хотела, чтобы эти вещи остались у тебя.

Клара промолчала; у нее дрожали губы.

– Как у тебя дела в Грейндже? – спросила мать Джуди.

– Я… – И тут Клара поняла, что не сможет сказать этой женщине правду – что она уже практически уволена, что у Совета имеются веские причины сомневаться в ее компетентности. – Для меня это ценный жизненный опыт.

Улыбка у матери Джуди была такая же, как и у самой Джуди.

– Когда Джуди сказала мне, что ты эту работу получила, я так обрадовалась! Я ведь сразу поняла, как это место тебе подходит, и знала, что все у тебя получится просто идеально. Ты лучше многих других сумеешь понять состояние брошенного ребенка. Я была уверена в твоем успехе. А Джуди всегда говорила, что ты просто создана для этой работы.

А я Джуди подвела, – думала Клара. В последние мгновения ее жизни, в час самой жестокой нужды я ее подвела!

Ей страшно хотелось во всем признаться, но разве она могла это сделать? Это было бы несправедливо, несправедливо и жестоко – обрушить на плечи матери Джуди еще и такое знание. И вдруг мать Джуди сама бросилась Кларе на грудь, чуть не сбив ее с ног и вопрошая сквозь рыдания: