На дворе стоял прохладный октябрь 1944. На тот момент я находилась в прачечной уже около восьми месяцев и изо дня в день молилась, чтобы тот ужас наконец прекратился. Верочке становилось все хуже, и это было настоящим чудом, что она пережила лето с изнуряющей жарой и такой же теплый сентябрь. А я уже и позабыла каково это, когда нос полноценно может дышать. Я засыпала с забитым носом и просыпалась с невыносимыми головными болями без возможности сделать глубокий вдох.

Вера уже практически не разговаривала. Она надорвала все горло, разражаясь очередным приступом кашля. Никто ее не лечил, диагнозы не ставил, таблетки не давал. Пока человек на ногах, значит еще может работать, и койку ему в лазарете занимать было рано. Мне до слез было безумно жаль девушку, ночами я едва сдерживала слезы. Она спала от силы пару часов за ночь и с самого отбоя до подъема кашляла практически беспробудно. Ее кашель из сухого перерос в сиплый, лающий, раздражающий грудную клетку. Иной раз я боялась, что рано или поздно она начнет давиться собственными легкими…

Но одна единственная ночь избавила ее от страданий.

Во время очередного подъема я не смогла ее разбудить. Но когда притронулась к ее ледяной руке, мир мой вмиг перевернулся. Я отшатнулась от нее, как от чумы, и упала на пол, прокричав что-то на весь барак. Слезы мгновенно заполонили взор, истерика захлестнула с головой. Кто-то удерживал мои руки за спиной, когда я в очередной раз порывалась броситься к неподвижной Верочке. Фрау Роза пару раз надавала мне смачных пощечин, а женщина средних лет, проходившая мимо, тихо сказала мне на ухо:

— Ты бы не привыкала тут ни к кому… мрут как мухи.

Я не верила собственным глазам. Я не верила, что все это происходило со мной. Я не верила, что видела ее милое светлое личико последний раз в своей жизни… Ведь буквально несколько часов назад перед сном мы лежали рядом и разговаривали. Вспоминали прошлую жизнь, родителей, одноклассников… размышляли о том, что будем делать после окончания войны, как доберемся домой… фантазировали, как наши солдаты ворвутся в прачечную, убьют всех полицейских и освободят нас, изголодавших, с болезненной худобой…

После того случая все дни в прачечной напрочь лишились красок. Отныне они обрели лишь черно-белые унылые оттенки, без капли радости и надежды на пресловутое спасение. Все, что я делала — плыла по течению, позволив обстоятельствам управлять моим безвольным телом.

Не помню, в какой момент это произошло. Не помню дату и даже примерное время года. Быть может, это был ноябрь, а быть может и середина декабря. Но помню, как Генрих Кох, который с момента появления Кристофа обращался со мной с предельной осторожностью, сказал, что меня ожидала машина у входа. Я поначалу подумала, что это какая-то шутка. Но по его серьезному выражению лица осознала, что он был явно не намерен со мной шутить. Поэтому мгновенно встрепенулась, в уме нафантазировав, что за мной приехал Мюллер, и с томительным ожиданием побежала к воротам.