«Любовь моя» — он так редко вставлял немецкие фразы в наш разговор… Но конкретно после этой мне хотелось разрыдаться пуще прежнего. Казалось, тогда душа моя разрывалась намного больше и болезненней, чем когда я пыталась убедить себя, что Алекс был мне безразличен.

В тот день я не знала, увидимся ли мы вновь. Но отчетливо ощущала, что тот раз мог быть последним. К моему горькому сожалению, так оно и случилось. Он ушел в полной уверенности, что вскоре увидит меня. А я осталась одна в четырех белых стенах в полной уверенности, что более мы не свидимся.

Остаток дня и всю ночь я горько прорыдала в подушку. Анька пыталась утешить меня, но все ее попытки оказались тщетны. Она уехала на ночь в поместье Мюллера с его шофером, который вечером привез мне нашу фотокарточку в черной рамке и пару листов бумаги с карандашом.

Я не могла собраться, чтобы написать и пары слов. Мысли путались, я не понимала правильно ли поступаю. Правильное ли решение я приняла, и отчего судьба поставила меня перед таким отчаянным сложным выбором. Я глядела на фотокарточку, на наши сдержанные улыбки, мой напряженный и его сосредоточенный командирский взгляд, на мою прелестную одежду, подаренную фрау Шульц и идеальную прическу, сделанную ее же руками. Я утирала слезы и часами разглядывала его черный парадный мундир с наградами, его четко выделяющиеся руны в петлицах, черную офицерскую фуражку с козырьком.

Наконец, ближе к двум часам ночи я осмелилась взять в руки карандаш. Пальцы дрожали, а мысли рассеялись перед клочком бумаги и превратились в непонятный нечитабельный поток. Спустя время я освободила фотокарточку из рамки и вставила туда ту несчастную записку, а после яростно выбросила карандаш в сторону двери и вновь зарыдала. На мои крики сбежались две дежурные медсестры и вкололи внутривенно какое-то успокоительное. Одна из них мельком бросила взгляд на тумбочку, глаза ее остановились на белой бумаге и моем неумелом немецком почерке:

«Прости, что использовала тебя. Спасибо за все. Буду помнить тебя до скончания дней, навсегда твоя Катарина».

«Прости, что использовала тебя. Спасибо за все.

Буду помнить тебя до скончания дней,

* * *

Будет лучше, если он возненавидит меня. Будет лучше, если он, прочитав записку, испытает отвращение ко мне… и заодно к самому себе, что позволил полюбить меня. Будет лучше, если он узнает, что я использовала его с самого начала, и любое проявление любви с моей стороны было ложным и наглым притворством.