Членов таких домохозяйств силой сгоняли на собрания критики, борьбы и побоев, которые проходили на территории школ и парков. Часто можно было видеть, как целые процессии грузовиков везут жертв кампании по улицам. В течение месяца после первого митинга 18 августа на площади Тяньаньмэнь в Пекине было подвергнуто обыску 114 тысяч домов. Повстанцы конфисковали иностранную валюту, золото и иные ценности на сумму 44,8 миллиона юаней, а также свыше 2,3 миллиона книг и 3,3 миллиона картин, предметов искусства и мебели. В районе Сичэн был устроен костер, в который кидали книги, картины, манускрипты и другие предметы, вытащенные из 1061 дома. Пламя полыхало восемь дней и ночей подряд. За указанный период из своих жилищ в Пекине были изгнаны 77 тысяч человек. Пика волна насилия достигла в последнюю неделю августа, когда каждый день убивали более 200 человек. По официальным данным, за четыре недели, начиная с середины августа, в Пекине погибло 1772 человека[156].

С первым публичным протестом по поводу всех описанных тенденций выступили хунвейбины из Средней школы высшей ступени при Университете Цинхуа, которые считались основателями движения в целом и уже заслужили в начале августа похвалу от Мао. Молодые люди выразили беспокойство волной насилия, которая охватила Пекин, и опубликовали «Неотложный призыв», в котором люди, которые «расхаживают повсюду, избивая других… и ведут себя как бандиты», объявлялись «мерзавцами и бездарностями». Документ призывал к учреждению при школах «истинных организаций левого толка» для осуществления контроля за «проявлениями разбойничьего поведения». Те, кто вел себя недопустимо, должны были быть исключены из рядов хунвейбинов [Walder 2009: 145].

Отклика призыв не нашел. В отличие от предшествующих ему стенгазет, СМИ этот документ не заинтересовал. К концу августа волна насилия и террора лишь усилилась. Позже хунвейбины из Средней школы высшей ступени при Университете Цинхуа представили «оценку» состояния дел в движении. Учащиеся сокрушались по поводу «полного пренебрежения человеческой жизнью» со стороны множества молодых людей. Такого поведения можно было ожидать от «фашистов», но никак не от «подлинных хунвейбинов из пяти красных классов» [Ibid.: 146].

К сожалению, Мао не был согласен с такими мнениями. Призывы учащихся ограничить акты насилия шли вразрез с его собственным воззрениями, которые разделяли и ключевые фигуры в ГДКР: насилие воспринималось ими как неизбежная часть повстанческого движения, а страдания жертв – как допустимые потери. В частных беседах высшие официальные лица получали информацию об эскалации насилия и, в сущности, отмахивались от нее[157].