Быстрый взлет Дэна, апогеем которого стала передача в декабре 1973 г. Чжоу Эньлаем ему обязанностей, был срежиссирован самим Мао, который воспринимал Дэна как подходящую альтернативу Чжоу Эньлаю, стремительно потерявшему во второй половине 1973 г. его расположение [MacFarquhar, Schoenhals 2006: 358–360]. Радикалы в Политбюро не доверяли Чжоу и относились к его деятельности с глубокой подозрительностью. Он давно считался соглашателем, неизменно пытавшимся сгладить деструктивные аспекты «культурной революции» и слишком охотно готовым принести принципы маоизма в жертву административной целесообразности. В течение 1972–1973 гг. радикалы многократно выступали против критики со стороны ультралевых и реабилитации кадров со стажем в ущерб повстанцам из провинций [Forster 1990: 116–118]. Воспользовавшись фактом проведения Чжоу Эньлаем переговоров с США, радикалы осудили его за спекуляцию национальными интересами Китая и все-таки смогли перетянуть Мао на свою сторону. Чжоу Эньлай утратил свое влияние в верхах китайского руководства [Teiwes, Sun 2007: 85–109, 132–146; Vogel 2011: 61–79].

Эти обстоятельства имели для внутренней политики КНР два последствия. Во-первых, завершение дела восстановления гражданской администрации Китая и устранения негативных последствий «культурной революции» было поручено Дэн Сяопину. Во-вторых, в политической линии произошел сдвиг от опровержения злоупотреблений «культурной революции» в сторону сомнения в необходимости восстановления статус-кво, сложившегося до «культурной революции». Это стало заметно по изменениям в общенациональной кампании осуждения Линь Бяо. В январе 1974 г. последняя была преобразована в движение «критики Линь Бяо и Конфуция». Предписываемые Линю злодеяния теперь оказались переосмыслены крайне парадоксальным образом: бывший преемник Мао теперь обозначался как противник всего, связанного с «культурной революцией», и достойный Конфуция реакционер, пытавшийся повернуть время вспять, вернув его к периоду, предшествующему инициативе Мао. Конфуций был представлен фигурой, в которой сочетались склонность к компромиссам, созерцательность, тяга к стабильности и гармонии – ценности реакционных классов и противников революции. Те же черты можно было увидеть и в Чжоу Эньлае. Попытки замаскировать цель нового движения даже не предпринималось [Forster 1990: 118; Goldman 1975; MacFarquhar, Schoenhals 2006: 366–373]. Все это стало сигналом для противников отказа от «культурной революции»: пришло время воспротивиться тренду на реставрацию прежних порядков.